АБСОЛЮТИЗМ ИЛИ АБСОЛЮТНАЯ МОНАРХИЯ

Мы должны ставить благо наших подданных гораздо выше нашего собственного блага.
Людовик XIV
По общему мнению, царствование Людовика XIV является апогеем абсолютизма. Генрих IV, Ришельё и Мазарини – его поджарые мускулистые начинатели,
а Людовик XV и Людовик XVI – напыщенные и вырождающиеся потомки. А между ними блистают Версальский спектакль и его главный актёр с характерной
для него ослепительной игрой и почти посекундно выверенными действиями с безупречными репликами и безукоризненным знанием роли.
Николас Хеншелл

   С 1661 года Людовик XIV правил самостоятельно: за пятьдесят четыре года личного правления он сумел добиться единства для Французского государства, о чём мечтали Филипп IV, Людовик XI и Ришельё. Именно в это время родилась классическая абсолютная монархия, которой восхищались французы и которой пытались подражать остальные монархи Европы.
   Досадно, что одним из символов абсолютной власти стало приписываемое Людовику XIV высказывание: «Государство – это я!», или как она звучит в полном варианте: «Напрасно вы думаете, что Государство это вы, нет, государство – это я!» Фраза, которая может считаться непревзойденным образчиком эгоцентризма и монаршего самомнения, до сих пор продолжает быть одним из синонимов личности Людовика, как и прозвище «Король-Солнце».
   В 1655 году Фуке предложил Парламенту утвердить внесением в свой реестр некоторые указы. Король прибыл в Парламент и одним своим присутствием сделал это внесение лишним: однако, как только он вышел из зала заседания, депутаты решили настоять на внесении этих указов в реестр. Приверженцы Конде, кардинала де Реца, старые фрондёры, которых было немало, подняли ропот. Прошло несколько дней, в продолжение которых ропот усилился до такой степени, что в один вечер король услышал его в Венсенне. Тогда Людовик послал Парламенту повеление собраться на другой день. Это повеление расстроило охоту, назначенную в тот день, королю пришлось выслушать множество возражений от придворных. Он успокоил их и уверил, что его присутствие в Парламенте не помешает забаве.
   13 апреля в десять с половиной часов утра парламентарии увидели, что король приехал к ним в охотничьем наряде – в красном камзоле, в серой шляпе и высоких сапогах. Его сопровождали многочисленные придворные в таких же нарядах. Людовик XIV, как пишет камердинер короля Монгла, «в этом необыкновенном наряде сначала слушал обедню, а потом занял своё место в Парламенте; и с бичом в руках объявил, что он желает, чтобы впредь его повеления без всяких рассуждений вносились в реестр, угрожая в противном случае, что он заставит Парламент повиноваться». Такие слова, согласно воспоминанию Мазарини в тот день произнёс король в Парламенте: «Господа, – заявил юный Людовик XIV, – каждому из вас известно о бедах и несчастьях, случившихся по вине парламентских ассамблей. Я хочу упредить их и запретить те ассамблеи, которые собирались из-за эдиктов, изданных мною, – я желаю, чтобы эти эдикты были приведены в исполнение. Господин президент, вам я запрещаю давать согласие на проведение каких-либо ассамблей, никому из вас не дозволено требовать их». Данной речи было суждено трансформироваться в приписываемую королю известную фразу – девиз.
   Такой поступок должен был привести или к новому бунту, или к безусловному повиновению. Но время бунтов прошло; Парламент, сильный против первого министра, сознавал свою слабость перед королём и повиновался. Поведение короля и слова, сказанные им 13 апреля 1655 года, были для советников Парламента таким же холодным душем, как и для членов Государственного совета на заседании 9 марта 1661 года.
Как такие слова, как «Государство – это я!» мог произнести король, который, умирая, сказал: «Я ухожу, но государство будет жить всегда»? Всё его поведение пунктуальнейшего главы государства во время 54-летнего правления показывает, что он был человеком долга. Перед своим государством, перед своим королевским достоинством, и перед своими подданными. Своему сыну Людовик XIV писал: «Мы должны ставить благо наших подданных гораздо выше нашего собственного блага». Это цитата из «Мемуаров» короля, над которыми он начал работать в 60-е годы, спустя много лет после своего легендарного визита в Парламент, где он повёл себя скорее как капризный подросток, нежели как абсолютный монарх.
   «Государство – это я!» Этой фразой любят апеллировать историки-упрощенцы, которые подчас отождествляют понятия «абсолютная монархия» и «абсолютизм», под которыми они равнозначно понимают право командовать, не будучи никем и ничем ограниченным, и требовать беспрекословного повиновения.
   Такие критерии для «абсолютизма» (не для «абсолютной монархии») вывел британский историк Н. Хеншелл. Во-первых, абсолютизм по своей сути деспотичен. При нём ущемляются права и привилегии подданных и попираются мнения тех учреждений, которые ранее были призваны их защищать. То есть абсолютизм – это враг свободы. Во-вторых, абсолютизм автократичен. Он не обращается к консультативным механизмам, диалог при таком режиме не поощряется, и решения принимаются централизовано. Государи отодвигают на второй план сословные представительства и корпоративные организации, через которые ранее осуществлялся обмен мнениями с властными группировками. Власть монополизируется монархом и теми, кому он её делегирует. Наконец, в-третьих, абсолютизм бюрократичен. Он действует, используя клиентов, зависящих только от короны, будь то чиновники или «новые люди» во власти, которые не связаны со знатью. Также абсолютные правители отделяют себя от общества и лишают народ возможности саботировать свои повеления.
   Насколько такое описание подходит к стилю правления Людовика XIV, который для большинства историков стал «пугалом абсолютизма»? Как писал Боссюэ, «король не подчинялся никакой человеческой власти: если он поступал неправильно, не существовало законных средств контроля или исправления его действий». Боссюэ выдвинул четыре тезиса: король ни перед кем не отвечал за свои поступки; если он принимал решение, все другие отменялись; ни одна власть не могла ему препятствовать; однако он не исключался из сферы действия закона.
   Понятие «абсолютизм» подразумевает, что Людовик XIV стремился установить личную монополию на власть и ослабить роль корпоративных организаций – правительственных учреждений и совещательных органов. Предполагается, что вместо использования институтов, наделённых собственными правами, король осуществлял управление, опираясь на армию и чиновничество, что позволяло ему автократически вводить в действие любые законы и налоги.


Кольбер представляет Людовику XIV членов Академии наук, 1667 год. Работы Анри Тестлена.

   Однако Хеншелл даёт совершенно иную картину. Людовик XIV действительно беспокоился об укреплении своей власти больше своих предшественников в тех областях политики, где ещё недавно она ставилась под сомнение. Поэтому корпоративные органы, в том числе парламенты, при нём были решительно отстранены от рассмотрения вопросов, касающихся управления государством. Но в этом нет ничего нового, так как парламенты во Франции – это суды (не надо путать с английским парламентом). В этом процессе Людовик XIV лишь выступил в роли собирателя прежних королевских полномочий, а не претендовал на новые.
   После смерти Мазарини Людовик объявил, что не станет больше назначать главного министра: последствия этого заявления были серьёзными. Король не только брал на себя функции, которые раньше выполняли Ришельё и Мазарини, по координации работы Совета, департаментов и государственных секретарей, по принятию решений и по улаживанию споров между ними, но ещё и публично признавал свою личную ответственность за действия правительства. В своих «Мемуарах» монарх утверждал, что «каждое решение правительства должно получить его одобрение и что он не должен делить свою власть ни с кем». Людовик XIV не заявлял о монополии на власть, а говорил лишь о серьёзном подходе к полноте исполнения своих королевских обязанностей.
   Даже когда участие Людовика XIV в государственных делах было минимальным, как в случае с утомительными деталями экономического урегулирования, Кольбер, тем не менее, подчёркивал личную заинтересованность монарха в этих вопросах. Окружающие и подданные воспринимали это как возвращение к нормальному правлению после полувекового засилья министров и фаворитов. Не вызывая ни малейшего подозрения в насаждении абсолютизма, эти события воспринимались современниками с одобрением.
   На протяжении всего правления Людовик XIV оставался лояльным к назначенным им министрам: за пятьдесят четыре года он имел дело с семнадцатью членами Государственного совета, большинство из которых принадлежало к трём семьям. Это помогало сдерживать борьбу за власть и наглядно показывало всем, что воздействовать на короля непросто. Так Людовик решил основную проблему Франции XVII века – проблему управления «дворянством шпаги» и «дворянством мантии». Он был далёк от того, чтобы позволять клиентам влиятельных патронов проникнуть во все артерии и капилляры политического организма страны, как это было при предыдущих царствованиях. Фракции продолжили играть важную роль в центральном правительстве и поддерживали связи между центром и провинциями, однако основным элементом этой системы управления было не подчинение министрам, а подчинение королю.
   Процесс принятия решений был неотделим от монарха. Все распоряжения осуществлялись от его имени, и поскольку король тесно ассоциировал себя с проводимой им политикой, то можно было поверить в то, что он лично стоял за каждым мероприятием правительства. Существуют указания на то, что Людовик XIV имел обыкновение становиться арбитром в жестоких схватках противоборствующих сторон. Король поощрял подобные дебаты, так как они представляли ему альтернативные варианты действий, давали возможность разделять и властвовать. Но если кто-то пытался получить более широкую поддержку вне стен Совета, то он отправлялся в отставку. Однажды Людовик отсчитал Кольбера только за то, что тот не прекратил обсуждений, когда король уже вынес решение.
   Чаще всего королю приходилось сталкиваться с самоуправством маркиза Лувуа, инициативность которого не всегда совпадала с пожеланиями монарха. Так, одной из основных мер во внешнеполитических акциях Лувуа, как пишет Ю. Борисов, была жестокость. Именно по его приказам во время войны с Аугсбургской лигой войска французского короля бесчинствовали на германских землях, опустошали города и деревни, расправлялись с населением. Такая политика восстанавливала против Франции всю Европу. «В начале войны, – писал Сен-Симон, – весь Пфальц был предан огню г-м Лувуа, и уцелевшие жители, весьма немногочисленные, ютились в землянках среди руин в подвалах». Но министр требовал новых репрессий. Он настойчиво предлагал королю сжечь Трир. Дважды получив решительный отказ, на третий раз он решил поставить Людовика XIV перед фактом: мол, он уже отдал приказ об уничтожении города. Разгневанный монарх с каминными щипцами в руках бросился на министра и под страхом смерти потребовал немедленно остановить очередную кровавую расправу. Правда, Лувуа, предвидя отрицательную реакцию короля, повременил с предварением своего жестокого намерения в жизнь: гонец ждал сигнала, чтобы отправиться с приказом в путь. У Людовика было много поводов быть недовольным талантливым, но своевольным министром. Некоторые историки утверждают, что в тот самый день, когда 50-летний Лувуа скоропостижно скончался, уже был заготовлен приказ о его аресте и заточении в Бастилию.
   Если во время заседания Государственного совета министры приходили к единому мнению, то король оказывался в затруднительном положении, так как в отдельных областях его компетентность вряд ли могла сравниться с осведомлённостью экспертов департаментов. В этом случае у Людовика XIV не оставалось большой свободы выбора. В определённом смысле этот фактор тоже можно считать ограничивающем монаршую власть.
   Другой способ ограничить личное вмешательство короля состоял для министров в том, что они принимали решение самостоятельно, не обращаясь к королю или Совету, и издавали приказы от своего имени – отсюда, как отмечает Хеншелл, обвинение в «министерском деспотизме», которые звучали в адрес короля уже во время его царствования.
    Именно министры получали прошение об аудиенции у короля, о восстановлении справедливости; министры вели ежедневные беседы с королём, они сообщали ему то, что считали важным. Однако никакие закулисные манёвры на протяжении этого царствования не меняли сути происходившего: формулировал ли Людовик свою политику сам или доверял это делать своим министрам – в любом случае осуществлялась королевская воля, и ей не могло быть оказано законного сопротивления. В этом смысле власть Людовика XIV была абсолютной.
    Одной из главных характеристик абсолютизма считается существование постоянной армии. При Людовике XIV королевская армия выросла до невиданных ранее размеров: к началу XVIII века он мог собрать войско в 400 000 человек. Но монополия короля на военную власть в государстве была далеко не полной. Городские ополчения, находившиеся под командованием муниципальных чиновников, существовали вплоть до 1789 года. А попытки вывести артиллерийские орудия из тыловых городов и использовать их для защиты границ встречали яростное сопротивление горожан. Изнурительная борьба за удаление оружия из замков внутри страны велась на протяжении всего XVII века.


Людовик XIV председательствует на заседании Малого совета, 1670-е годы.

   Есть серьёзные основания и для пересмотра устоявшихся представлений об интендантах – представителях королевской воли на местах. Прежде о них говорили, как о разрушителях, призванных поколебать власть влиятельных группировок знати и корпоративных провинциальных органов. Однако Хеншелл опровергает и этот постулат: интенданты напротив делали всё, чтобы сохранить их и наладить с ними тесное взаимодействие. Без этого работа интендантов была бы просто невозможной. Так интендант Прованса признавался королевским министрам в своей беспомощности перед объединившейся против него местной элитой. Союз с местными группировками был важен и потому, что это помогало налаживать связи между центром и периферией, что так отвечало централизованной политике, которую проводил Людовик XIV.
   При Людовике XIV сохранились и провинциальные штаты, но они не были конкурентами во власти. Король умел договориться с ними. Людовик и Кольбер подкупали большинство епископов и дворян того же Лангедока, а для закрепления успеха включили в список на получение королевских пенсий и депутатов третьего сословия. Там, где количество людей было велико, и для их подкупа потребовалось бы увеличить национальный доход, расплачивались с одним влиятельным аристократом. Например, таким, как герцог де Роан, который укомплектовывал штаты провинции Бретань своими клиентами.
   В 1600 году штаты собирались регулярно в двух третях провинциях Франции для одобрения налогов. В 1700 году они носили регулярный характер только в одной из каждых трёх провинций. И дело не в каком-то давлении со стороны короны. В Нормандии, Гиене и Оверни штаты перестали собираться ещё при Людовике XIII из-за враждебности чиновников и внутренних противоречий. И на местах это не вызвало протеста.
    В годы правления Людовика XIV королевская власть пыталась найти адекватную замену утраченным консультативным механизмам. В трёх областях, где штаты уже давно не собирались регулярно, в 1694 и 1700 годах были созваны ассамблеи трёх сословий для рассмотрения вопросов о новых военных налогах, капитации и десятине. В 1700 году крупнейшие города получили первое с 1596 года распоряжение на специальное заседание Ассамблеи нотаблей. Примеры такой политики центра можно встретить во многих французских провинциях.
   В царствование Людовика XIV при сохранении прежней правовой системы не были нарушены гражданские свободы подданных. А ведь обычно именно их считают одной из главных жертв абсолютизма, и режим Ришельё, безусловно, дал тому немало оснований. Но он резко контрастировал с правлением Людовика XIV. За пятьдесят четыре года правления был вынесен всего один смертный приговор за участие в заговоре против короля. В 1674 году на площади Бастилии казнили шевалье де Роана, который был раздосадован на короля за то, что тот отнял у него должность обер-егермейстера. Несмотря на то что теория божественного права провозглашала короля всемогущим, наследник Ришельё и Мазарини проявлял толерантность к своим политическим – но не религиозным! – противникам. Он не делал серьёзных попыток пресечь неортодоксальность Бейля и Фонтенеля, которые были членами Академии и находились под его покровительством. Кружок критиков короля, сформировавшийся вокруг герцога Бургундского в 1690-х годах, выступал за участие грандов в правительстве, за создание штатов во всех провинциях и за свободу торговли для обеспечения экономического роста. Фенелон (1651—1715), идейный вдохновитель группы, резко критиковал самого короля. Однако Людовик не принимал никаких усилий, чтобы пресечь влияние этих людей на будущего наследника престола. Люди гораздо менее высокого положения не боялись говорить и королю о своём недовольстве действиями его министров, и министрам о недовольстве действиями их подчиненных.
   Но даже на практике видно, несколько много приходилось преодолевать препятствий «королевской воле». Как пишет П. Губер, прежде всего – закон короля – какую бы форму он ни имел (от обширных «ордонансов» до чётких «постановлений Совета») – являлся всего лишь одним в ряду других законов. Королевскому закону было не так-то легко добраться до своих подданных; сначала дюжина местных парламентов должна была дать указания занести его в реестр, снабдив "почтительными замечаниями", затем текст следовало напечатать, опубликовать, по крайней мере, в городах и больших деревнях, а потом кюре должен был прочесть его или коротко изложить после проповеди и мессы. Ни один этап не осуществлялся быстро: ведь новости в то время доставлялись со скоростью галопа почтовых лошадей. Да и на месте было не все так просто: местные парламентарии действовали неторопливо, причём зачастую умышленно, особенно если им казалось, что правительство ослабевает… О каком абсолютизме тут может идти речь?»
   Так может всё-таки абсолютизм и абсолютная монархия отличаются друг от друга? Какая принципиальная разница между этими понятиями? Ф. Блюш предлагает обратиться к происхождению этих слов. Понятие «абсолютизм», пишет он, восходит к положению римского права о том, что «государь не связан законами». Но желательней использовать словосочетания «абсолютная монархия», оно более точно и именно его употребляли при Старом порядке и даже раньше. Со времён Карла VII (1403—1461, король Франции с 1422 года) грамоты королей заканчивались выражением: «Такова моя воля». Французы той эпохи, для которых латынь не была чужим языком, читали: «Placet nobis et volumus» («Эта наша сознательная воля»). Они видели в этой формуле решение короля, заранее обдуманное, а не сиюминутный каприз. Также, не колеблясь, они переводили monarchia absoluta – совершенная монархия. Из этого перевода следует, что «абсолютизм» и «абсолютная монархия» не одно и то же.


Портрет Людовика XIV, 1701 год. Работы Гиацинта Риго.

   Идею абсолютной монархии и сам режим французы не только принимали, но и были уверены в его нерушимости. Тем более от периода энтузиазма 1661 года до периода мрачного восприятия действительности, особенно проявившегося в 1715 году, пройдут пятьдесят четыре года, часто очень трудных, но не поколебавших по-настоящему восхищённых французов. Естественным было, даже для тех, кто выражал недовольство монархом, прославлять абсолютную монархию. В глазах Паскье Кемеля (1634—1719), удалённого в изгнание янсениста, французская структура является совершенной, в которой «королевская власть есть вечная власть». Король пользовался законной верховной властью; «на него должны смотреть как на посланца Господа, ему подчинять и безукоризненно повиноваться». Таким образом, сформулирована первая идея доктрины абсолютной монархии – идея божественного происхождения и сокральности королевской власти.
   Вернёмся к истокам из латинского языка. Если посмотреть на слово absolutus, которое происходит от глагола absolvere (развязать, снять узы), французы XVII века понимают также, что monarchia abdoluta означает – монархия без уз; монарха ничего не связывает в его поступках, но власть его нельзя считать неограниченной. Юристы-теоретики верховной власти (Дюшен, Луизо, Бишьон) – словно случайно – стали развивать свои теории в 1609 или в 1610 году, сразу после Религиозных войн и перестройки королевства Генрихом IV. Почувствовали они это или нет, но прославлять тогда абсолютную монархию было равносильно тому, чтобы прославлять Генриха; их читатели могли, по крайней мере, понять, что относительно гибкая деятельность может легко сочетаться с суровостью принципов. В 1609 году невозможно было представить, чтобы можно было путать абсолютную монархию с деспотизмом. Следовательно, вторая идея – это законность королевской власти; от тирании состоит именно в том, что король правит по закону, а не по произволу.
   «Для юристов, как и для образованных французов той эпохи, – писал Ф. Блюш, – королевская власть, если она абсолютна, является также ограниченной. Монарх должен уважать основные правила, называемые законами королевства. Самым важным является закон о наследовании, обычно называемый "саллическим законом". Единственный в мире, он выкован великими событиями французской истории: он гарант преемственности и единства королевства. Этот закон ясно показывает, что всегда предпочтение отдается государству, а не королю. Можно сказать, что для Франции той поры этот закон играет роль конституции. Второй основной закон устанавливает неотчуждаемый характер государственной собственности и опирается на высокий принцип: монарха – есть лицо, всего лишь пользующееся чужим имуществом, а не владелец своего королевства. Третье правило – не было принято всеми и повсеместно осуждалось с 1614 года – называется законом независимости, Парламент Парижа превратил его в систему свобод Церкви Франции, тем самым, создав постоянную преграду против наступления Рима». Из этих основных черт французского государственного права следует идея, что монархия была более абсолютной, чем монарх.
   Ещё одной идеей официальной доктрины абсолютной монархии во Франции признавалась идея нераздельности суверенитета. Её смысл в том, что сувереном является король и теоретически в стране нет органа власти, который ограничивал бы его полномочия: вся власть исходит от короля и все существующие органы власти наделены его от имени короля. Король, благодаря своему нераздельному суверенитету, представляет собой объединяющее начало, играет роль арбитра и обеспечивает порядок и гегемонию в обществе, разделённом на сословия. Наконец, четвёртой составляющей была идея государственного интереса (La raison d’Etat).