БЛАГОВОСПИТАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Нет во Франции человека более воспитанного и любезного, чем Король.
Когда он приветлив, его любишь всем сердцем.
Мадам Елизавета-Шарлотта

   Австрийский писатель Э. Канетти сравнивает французских придворных Старого порядка с «большими помещениями, где каждый размещён на своей высоте и на разном расстоянии, соответствующем его рангу». Основные правила придворного церемониала были составлены ещё при последнем короле из династии Валуа. В дальнейшем французский придворный церемониал претерпел множество изменений, причём в конце XVI – первой половине XVII веков они были направлены скорее на его упрощение, нежели на развитие. В первую очередь это связано с особенностями личностей и характеров первых королей династии Бурбонов. Генрих IV предпочитал простоту в общении, что породило при французском дворе атмосферу фамильярности и расслабленности. Людовик XIII, напротив, был человеком замкнутым, смущающимся и отстранённым. Таким образом, он постарался свести свои контакты с придворными к минимуму, и практически самоустранился из придворного мира. Конечно, полностью это сделать было невозможно, но король был настолько прост, что утрами сам одевался и заправлял себе постель. Таким образом, он не мог занять придворных, предоставив их самим себе, следовательно, дав им возможность интриговать и измышлять заговоры. Придворный этикет при этом продолжал существовать сам по себе, всё больше упрощаясь.
    А что говорить о простом народе, который всегда смотрел на придворных, как на носителей истинной культуры. Простолюдины также «пропитывались» этой простотой. Э. Канетти считал, что образ жизни и нравы французского двора для остальных подданных являются заразительным примером. Но куда в большей мере это стало проявляться после Фронды, когда король мало-помалу начал задавать тон.
    Так выглядел день Людовика XIV в 1658 году. Согласно свидетельству камердинера короля Дюбуа, «немедленно по пробуждению он (Людовик XIV. – М.С.) молился Святому Духу, перебирая чётки; по завершении этого входил его воспитатель и учил с ним Священное Писание и французскую историю. Затем он вставал с постели: тогда входили мы, двое дежурных и гвардеец; встав с постели, он садился на стул с отверстием, в том же алькове, где и спал; там он оставался примерно полчаса. Затем он выходил в залу, где по обыкновению находились принцы и вельможи, ожидавшие, чтобы присутствовать при его выходе. Он направлялся к ним прямо в халате и беседовал столь дружески с каждым по очереди, что буквально очаровывало всех.
    Затем он, сидя, мыл лицо и руки и чистил зубы. Вытершись, снимал с головы колпак, чтобы заняться волосами. Он возносил молитвы Господу возле своей кровати со своими капелланами, все на коленях, никто не смел ни оставаться на ногах, ни произвести никакого шума. Гвардеец в это время никого не впускал. По завершении молитвы Король садился на стул, где причёсывался, и ему подавали бельё, шёлковые туфли и рубашку голландского полотна, он проходил в особую комнату за королевской передней, где упражнялся; занимался вольтижировкой, с восхитительной лёгкостью вздыбливая своего (гимнастического. – М.С.) коня, он взмывал ввысь, как птица, совершенно опускаясь в седло, как если бы туда положили подушку.


Прогулка Людовика XIV, вид на свеверный партер в садах Версаля. Около 1688 года. Работы Этьена Алегрена.

   Затем он упражнялся с оружием и пикой, после чего возвращался в свою опочивальню, где занимался танцами, и вновь шёл в залу, где переодевался и завтракал. Затем он покидал свои покои и, как он это делал каждое утро, осенив себя крестным знамением, поднимался к господину кардиналу Мазарини, который был его первым министром и жил над опочивальней Короля. Король уединялся с ним, пока тот докладывал о самых различных секретных делах. Король вникал в них в течение полутора часов.
    Завершив это, Король шёл вниз поприветствовать Королеву (Анну Австрийскую. – М.С.), а от неё спешил оседлать коня, пока Королева не отправлялась к мессе, куда он её сопровождал с большой почтительностью и уважением. Король вновь поднимался в опочивальню и менял платье, либо чтобы ехать охотиться, либо чтобы остаться. Если он ехал на охоту, это было довольно скромное платье, но и если оставался, платье было немногим пышнее – ничего официального и излишне показного. Ему было очень легко наряжаться и производить впечатление. Его лицо было удивительно приятным, так что приятнее и не бывает. Одевшись, он шёл обедать, часто вместе с Королевой: если после обеда у него были приёмы послов, он вёл их самым внимательным образом, а по окончании разговоров беседовал с ними, по меньшей мере, четверть часа очень дружески, расспрашивая об их властителях и странах, осведомляясь о союзниках и старых друзьях, которых имел среди других королевских домов.
    Ближе к вечеру Король шёл на прогулку по аллее, что возле Тюильри, где его можно было увидеть, и беседовал мимоходом с уважаемыми дворянами, как мужского, так и женского пола. По окончании прогулки он ехал в Совет, если это день Совета; после чего нередко давали комедию, из тех, что посерьёзнее, где были заняты актёры самые отменные, и все они удостаивались королевских милостей. Их Величества шли ужинать, по окончании чего Король танцевал под Малые скрипки с фрейлинами Королевы и некоторыми приближёнными. Потом переходили к забавам, вроде игры в романы. Усаживаются в круг, один начинает рассказывать какую-нибудь историю и продолжает, пока не собьётся. Когда это случается, ближайший к нему берёт слово и продолжает ту же самую историю, иногда в этом находят немалую приятность. Приближается полночь, Король желает Королеве доброй ночи и входит в свою опочивальню, молится Богу, разоблачается перед всеми, кто там находится, и беседует с ними в милой манере; затем, пожелав спокойной ночи, удаляется в альков, где он спит. Он садится там на свой стул с отверстием, а его самые близкие друзья, такие, как господа первые дворяне и некоторые друзья, которые имеют право туда входить, разговаривают с ним». В дальнейшем, после того, как король возьмёт власть в свои руки и переедет в Версаль, этот церемониал будет ещё более детализирован и наполнен новыми смыслами.


Франсуа-Онора де Бовилье, граф, затем герцог де Сент-Эньян.

   По словам Ф. Боссана, в обществе XVII века, где человек непрерывно участвовал в «спектакле», «долг представительства» предписывал, что чем более высокое положение кто-либо занимал по рождению или должности, тем более «Природа должна быть в нём отшлифована Искусством». Например, танцевать тогда умели абсолютно все: и простолюдины, и придворные. Но лишь с тем отличием, что если первым было достаточно танцевать хорошо, то для вторых обязательным было уметь делать это ещё лучше. Ведь именно они являлись примером! Тогда благородство измерялось совершенством, которое посредством искусства придавалось тому, что предоставлялось природой. Также и говорить умели все, но благородным было мало говорить, они должны были говорить красноречиво. Все умеют ходить, двигаться, жестикулировать, но танец был совершеннее ходьбы, движений и поз.
    Вот и получается, что в идеальном обществе, а именно к созданию такого стремился Людовик XIV (впрочем, как и многие его современники), именно король должен был лучше всех говорить, танцевать, двигаться и делать многие другие вещи. Ведь он, как самый благородный по рождению, должен был являть собой пример для двора, следовательно, для всего королевства. Людовик XIV должен был стать примером для примера! (Чего, увы, не удалось Людовику XIII.) Так вот именно эту функцию идеально и исполнил Людовик XIV.
    Сегодня, в XXI веке, сложно, а может, и невозможно, понять природу восхищения, которое испытывали 20 миллионов французов, видя всякий раз своего короля. Они любовались и восхищались его величием, красотой, осанкой, походкой. Людовик XIV, надо отдать ему должное, не скрывался от глаз своих подданных (чем опять-таки отличался от своего родителя): одни только балетные представления, в которых король участвовал на протяжении двадцати лет, предоставляли ему прекрасную возможность показаться не столько перед придворными, сколько перед всеми остальными, кто хотел видеть своего короля.
Французские придворные всегда старались подражать своим монархам. Это было легко делать, когда на троне Франции сидели такие яркие и харизматичные личности, как Генрих III или Генрих IV. Их вкусы, привычки и даже манера одеваться – всё становилось предметом обсуждения и копирования. Но когда трон Франции занимали монархи-скромники, желающие одного – быть как можно больше невидимыми для своего окружения, тогда и тон при дворе задавали другие. Принцы и гранды.
    Если король играл на лютне, то его окружение тут же бралось за этот инструмент; если любил охоту, то дворяне начинали соперничать в умении закалывать кабана и загонять оленя. Что касается Людовика XIV, то он преподал своему окружению ещё более серьёзный урок: он не только явился примером вкуса и увлечений, но и идеального поведения. Можно сказать, что Людовик XIV докончил работу, начатую салонами полвека назад. Современники с восхищением отзывались о манерах своего сюзерена.

   «Он, можно сказать, – писал герцог де Сен-Симон, – был рождён, чтобы стать олицетворением величия, и среди остальных людей всё в нём – рост, осанка, изящество, красота лица, сменившаяся с годами важностью выражения, вплоть до звучания голоса, тонкости, прирождённой приятности и величавости облика – до последнего дня выделяло его среди них, как выделяется матка среди пчёл, и даже не будь он королём, он всё равно проявил бы тот же дар к празднествам, наслаждениям, покорению женских сердец и самым безрассудным любовным приключениям».

   Именно Людовику XIV суждено было подарить Франции и её культуре образ благовоспитанного человека – социальный идеал французов и по наши дни. Несмотря на то что Людовик XIV был воспитан испанкой Анной Австрийской и итальянцем Мазарини, те качества, которыми он обладал и которым с самого начала его личного правления начинали подражать окружающие, не потеряли своего национального своеобразия. Как заметил Ф. Блюш, национальная самобытность благовоспитанного француза и отличала Людовика XIV от итальянского кавалера и кастильского кабальеро, от британского джентльмена и тевтонского рыцаря – идеалов других стран и эпох.


Луи де Лоррен, граф д’Арманьяк, главный конюший короля.

   Также Сен-Симон отмечал, что король «ни разу никому не сказал чего-нибудь обидного, а если ему приходилось сделать замечание, выговор или высказать, что бывало крайне редко, это всегда произносилось достаточно благосклонным тоном, очень редко – сухим, никогда – гневным. Не было человека более учтивого по самой своей природе, умевшего лучше соизмерить учтивость с рангом других, подчёркивая тем самым их возраст, достоинство, сан. Это различие очень тонко проявлялось и в том, как он здоровался и принимал поклоны входящих или выходящих придворных. Он был великолепен, когда совершенно по-разному принимал приветствия на театре военных действий и на смотрах».
    С подобной характеристикой согласны и другие современники Людовика XIV. О «необычайной доброте короля» писала мадам де Севинье: «Соус, под которым подаются королевские милости, необычайно деликатен. Когда он делает добро, приправляет его любезностью, и это прелестно. Послушайте доброту короля и удовольствие служить такому любезному господину. Он вызвал маршала де Беллефон в свой кабинет.
    – Господин маршал, я хочу знать, почему вы хотите меня покинуть? Желание ли это уйти на покой? Или обременение долгами?
    – Государь, это долги. Я разорён.
    – Хорошо. Надо обеспечить вашим друзьям их долги. Я вам даю сто тысяч франков. За ваш дом в Версале и приказ об удержании четырёхсот тысяч (по должности дворецкого), если вы умрёте. Вы останетесь на моей службе…
    Надо иметь очень чёрствое сердце, чтоб не повиноваться такому господину», – заключила мадам де Севилье. Умение быть убедительным и располагать к себе людей у Людовика XIV сформировалось ещё в детские годы.
    По мнению маршала де Бервика (1670—1734), Людовик XIV был «самым вежливым человеком в государстве; он прекрасно владел своим родным языком и вкладывал в свои слова столько любезности, что если уж он что-то давал, то казалось, что он даёт вдвойне, а если отказывал, невозможно было на это обидеться».


Филипп де Курсийон, маркиз де Данжо.

   Как писал аббат де Шуази (1644—1724), Людовик XIV был «королём языка и мог служить образцом французского красноречия»: «Реплики, которые он бросает на ходу, затмевают все заранее подготовленные речи».
Особенно величие и утонченность манер короля проявлялись в присутствии дам. Сен-Симон считал, что королю «не было равных на смотрах, на празднествах и вообще всюду, где присутствие дам создавало атмосферу галантности». В этом учителями короля, по словам Сен-Симона, были «его мать Анна Австрийская и его любовницы».
    «Дамой для короля была и герцогиня, и горничная, – подчёркивал Сен-Симон. – Различия он делал лишь в знаках внимания, оказанных обоим. Совершенно несравненен он бывал, встречаясь с женщинами. Не было ни разу, чтобы, завидев чепец, он не приподнял бы шляпу; я имею в виду горничных, о которых он знал, кто они такие, и это неоднократно случалось в Марли».
    Ещё с большей учтивостью и уважением король приветствовал великосветских представительниц прекрасного пола: «Перед дамами он сразу же снимал шляпу, но только на большем или меньшем расстоянии; перед титулованными особами приподнимал её на несколько секунд; с простыми дворянами, кем бы они ни были, довольствовался тем, что подносил руку к ней; при встрече с принцами крови он снимал её, как перед дамами; при беседах с дамами всегда оставался с непокрытой головой и надевал шляпу, лишь расстававшись с ними».
   Помимо галантности и прекрасных манер Людовику XIV было присуще ещё одно качество, которое стало неотъемлемой чертой благовоспитанного человека, – умение держать слово. Дело в том, что благовоспитанный человек XVII века во всём руководствовался законами чести. Правда, были такие моменты, когда король нарушал данное слово. Например, в случае с официальным объявлением своего брака с мадам де Ментенон. Изначально Людовик был намерен обнародовать свой второй брак, о чём дал мадам де Ментенон соответствующее обещание. Но маркиз де Лувуа, понимая, что это не сослужит королю добрую службу, уговорил его отказаться от столь серьёзного шага. К чести маркизы де Ментенон, которая была женщиной мудрой, стоит признать, что она, видя, как король старался в беседах не касаться этой темы, не стала его третировать и настаивать на своём. Она так и осталась тайной супругой короля.
    Таким образом, социальный идеал французов XVII столетия – это человек образованный, тонкий, лёгкий в общении, с хорошими манерами. Он знает, что такое благопристойность и воспитывает в себе такие манеры, избегает неблаговидных поступков. К примеру, Фюретьер писал, что «неблагопристойно для советника играть в комедиях, даже ради развлечения, неприлично пожилой женщине одеваться в яркие цвета». Неприличным считалось целовать руку дамы, если она не принцесса; но пристойно было говорить на испанский манер: «Целую ваши руки». Искусство приличного поведения состояло в соблюдении неписанного кодекса правил для благовоспитанного человека.
    Кстати, быть благовоспитанным человеком не означало быть обязательно человеком знатного происхождения. Кольбер, Мольер, Расин, Буало – всё это выходцы из третьего сословия, из буржуазии, тем не менее, каждый из них мог послужить наглядным примером благовоспитанного человека эпохи Людовика XIV. У них были достоинства (ум, талант, чутьё), за что они и были отмечены королём. На протяжении своего правления Людовик внушал Франции и Европе то, что отныне можно быть «достойным человеком» благодаря своему таланту и приносимой пользе, не будучи обязательно «человеком знатного происхождения».