ГОСУДАРЬ И ПОДДАННЫЕ

Величие королей предполагает такую сдержанность в словах,
чтобы из их уст не исходило ничего, что способно оскорбить простых людей,
поэтому они не только должны проявлять осмотрительность,
как бы не сказать что-нибудь обидное в адрес основных сообществ государства,
но и, более того, обязаны говорить таким образом,
чтобы те имели случай считать себя обласканными государем.
Кардинал де Ришельё
Он очень точно отвечает и всегда так ласково говорит,
что никто от него никогда не слышал ничего обидного.
И в истории не найти ни одного монарха, который был бы так же благовоспитан
и добропорядочен и проявлял такое же благорасположение ко всем, как он.

Он хорошо знает, как играть короля.
Прими Висконти о Людовике XIV

«Вчера король пришёл меня навестить, – писала Мадам Елизавета-Шарлотта о визите Людовика XIV 3 января 1709 года. – Я его покорно поблагодарила за те две тысячи пистолей, которые он мне любезно прислал. Он очень вежливо мне сказал, что с умыслом не пришёл меня навестить в новогодний день, боясь, что я подумаю, что он хочет, чтобы я его поблагодарила. Надо сказать правду: нет во Франции человека более воспитанного и любезного, чем король. Когда он приветлив, его любишь всем сердцем».

Многие современники писали о вежливости и обходительности короля, правда, в сердца некоторых своих подданных Людовик XIV вселял и ужас. Как писал граф де Бюсси-Рабютен, «он (Людовик XIV. – М.С.) никогда не сказал дворянину неприятного слова, и, однако, самые отважные трепетали, говоря с ним». Венецианский посол Прими Висконти подтверждал, что Людовик XIV оставлял «послов растерянными», при этом замечал, что сам никогда не говорил с королём. С ним не беседовали иначе как «трепеща», «следует привыкнуть к тому, что вид короля повергает в смущение, исключающее всякую короткость».

Также Прими Висконти писал, что «на публике он (король. – М.С.) полон важности и очень отличается от того, каков он в частной жизни. Находясь в его покоях с другими придворными, я много раз замечал, что если двери случайно растворятся или он собирается выходить, он тут же сочиняет позу, и фигура принимает иное положение, как если бы он готовился появиться на публике; в общем, он хорошо знает, как играть короля во всём».

«Играть короля», «как если бы он готовился появиться на публике». Как считает Ф. Боссан, именно в этом и заключается тайна Людовика XIV. Поведение Людовика – нечто большее, нежели импозантность или естественное величие («По существу, он красив: но это та мужественная красота, которая не боится ни холода, ни солнца», – писал Бюсси-Рабютен). Речь идёт о дистанции, которую Людовик XIV сам установил. Дистанции между тем, каков он есть на самом деле, и тем, каким он себя играл; между тем, каким он сам себя видел, и тем, каким его делало искусство человека сцены. Людовику XIV была присуща манера всегда быть своим собственным зрителем, наблюдать за собой, не переставая действовать, хладнокровно обдумывая каждое своё слово и каждый жест. Она была присуща лишь нескольким государственным мужам. К таким, пожалуй, можно отнести первого римского императора Октавиана Августа (63 год до н.э. – 14 г., цезарь с 29 года до н.э.), с которым, кстати, любили сравнивать Людовика XIV. На смертном одре Август обратился к окружающим с таким вопросом: «Как вам кажется, хорошо ли я сыграл комедию своей жизни?» Что касается римского императора, не сходившего со сцены, – Нерона (37—68, римский император с 54 года), то как раз он был не столько артистом по своей сути, сколько личностью импозантной.

Социальный состав окружения Людовика XIV не был столь однороден, как при его предшественниках. Прежде королей Франции окружали преимущественно представители высших сословий (хотя это утверждение звучит спорно: достаточно вспомнить пример раннего детства Людовика XIII, который, живя со своими братьями в Сен-Жермен-ан-Ле, любил общаться не столько с членами своей свиты, сколько с дворцовой челядью). А если рядом с персоной монарха и появлялся человек неблагородного происхождения, то он сразу же привлекал к себе тысячи взглядов. Завистников и любопытных интересовала карьера выскочки. Так было с Ангераном де Мариньи (1260—1315), выходцем из бедного дворянства и талантливым советником Филиппа IV Красивого. Принцы и пэры королевства видели в нём лишь карьериста и проходимца. Выдержать соревнование с высокородными конкурентами таким выскочкам порой было очень сложно. Мариньи, стоило его благодетелю королю Филиппу отдать Богу душу, окончил свои дни на виселице. К его «коллеге» – Кольберу – судьба и современники были более благосклонны.

Как верно заметил Сен-Симон, «король не только следил за тем, чтобы его постоянно окружали все самые знатнейшие лица, но был внимателен к низко поставленным». Многие писали о том, что Людовик XIV был необыкновенно обходителен с людьми скромного происхождения. К ним относились и люди искусства, которые при Людовике XIV удостаивались больших почестей, чем некоторые принцы и гранды – Мольер, Люлли, Расин, Буало, Ленотр, Лебрен, Перро, Ардуэн-Мансар.

Примеры вежливого и терпимого поведения Людовика XIV стали хрестоматийными – об этих качествах короля рассказывают многочисленные анекдоты того времени. Камердинеру, который умудрился в самый пик зимней стужи подать монарху ледяную рубашку, он без раздражения в голосе сказал:

– Ты мне, наверное, подашь горячую рубашку в самый жаркий летний день.

Расин, который написал об этом инциденте, донёс до нас ещё один анекдотический случай на эту тему:

«Парковый портье, который был предупреждён заранее, что король должен войти через те ворота, где он стоял, не оказался в нужный момент на своём месте, и его пришлось долго искать. Когда увидели, что он бежит, все стали кричать на него и ругать его; король сказал: "Почему вы его ругаете? Вы считаете, что он недостаточно огорчён, заставив меня ждать?"»

Этот монарх, которого многие современники (и уж тем более историки, предпочитающие видеть в Людовике XIV идол абсолютизма) считали неприступным и избегающим сближения, на самом деле любил своих подданных и как никто другой нуждался в том, чтобы любили его. Король был холоден с пэром Франции герцогом де Сен-Симоном (и ведь было за что) – это стало причиной того, что последний в своих «Мемуарах» изливал на монарха всю свою желчь. При этом Людовик мог позволить садовнику Ленотру, обладавшему несколько простоватым нравом, прилюдно обнять себя.
Ленотр, трогательный в своей простоте человек, более тридцати лет работавший над садами Версаля, имел в своём распоряжении все финансовые, материальные, человеческие и технические ресурсы, которые мог предложить XVII век. Он умел представить королю самые грандиозные проекты по переустройству парка и услышать в ответ:

– Ленотр, я даю вам двадцать тысяч ливров!

– Ах, Сир! Ваше Величество, лучше не делайте этого: я вас разорю…

На прогулке по Версальскому парку Ленотр мог в присутствии многочисленной свиты обнять короля, чего и в мыслях не могли дозволить себе ни Сен-Симон, ни Мадам Елизавета-Шарлотта. Ленотр мог сопротивляться и возражать своему государю, чего не смел даже Кольбер. В 1675 году Людовик XIV, благодарный садовнику за труды, возвёл его в дворянское достоинство, и Ленотр приказал изобразить на своём гербе трёх улиток и капусту.

– Сир, могу ли я забыть мою лопату? Не ей ли я обязан милостью, которой Ваше Величество меня почтило?

В 1700 году, за несколько месяцев до смерти Ленотра, Людовик XIV, как и в прежние времена, призвал своего садовника. И вот опять он бок об бок с королём, в таком же кресле на колёсиках, осматривал сады, проверяя их состояние. Восьмидесятивосьмилетний садовник не сдержался и сказал:

– Ах! Мой бедный отец, если бы ты был жив и мог видеть, как бедный садовник, твой сын, прогуливается в кресле рядом с величайшим королём в мире, нечего было бы добавить к твоей радости…

В Людовике XIV уживались два человека. Людовик как частное лицо всегда стремился развивать дружеские отношения с людьми из своего окружения. «Очень хорошо он обращался со своими слугами, особенно из внутренней службы, – писал Сен-Симон. – Как раз с ними он чувствовал себя непринуждённей всего и разговаривал совершенно свободно, особенно со старшими лакеями». Слуги короля часто были его друзьями. Преемники Людовика XIV, Людовик XV и Людовик XVI, подражали ему в этом только формально. Они, как и их великий прадед, тоже осыпали милостями своих слуг, придворных, офицеров, «как будто они постоянно нуждались». Но делали это скорее из политических соображений или в силу рутины, тогда как их предшественник вкладывал в это свою естественную доброту и делал это спонтанно, по велению сердца. Впрочем, наследники Людовика XIV не менее щедрыми были и к высшей знати королевства: они назначали большие пенсии герцогам и пэрам, в то время как должны бы были обложить их налогами, заставить приносить необходимые жертвы. Людовик XIV, напротив, обращался одинаково деликатно и с министрами, и с герцогами, и с артистами, и с придворными, и со своими камердинерами. «Король всем им покровительствовал и неоднократно с удовольствием рассказывал, – отмечал Сен-Симон, – как однажды в юности послал – не знаю, по какому поводу – лакея с письмом герцогу де Монбазану, тогдашнему парижскому губернатору, который пребывал в одном из своих загородных домов неподалеку от города; герцог де Монбазан, который только что сел обедать, усадил этого лакея с собой за стол, хоть тот и сопротивлялся, а отправляя обратно, проводил во двор, поскольку он был посланцем короля». Столь обходительным отношением к слугам король и придворным внушал уважение к ним.

 

Людовик XIV принимает клятву маркиза де Данжо, генерала Ордена Святого Лазаря
в часовне Версальского замка, 18 декабря 1695 года.

Не в меньшей степени Людовик XIV заботился о своих министрах и оберегал их. «Король меньше всего хочет, чтобы нападали на его министров, – писала Мадам Елизавета-Шарлотта. – Он наказывает за это так же строго, как если бы нападали на него самого». Легче было бы перечислить тех министров Людовика XIV, которых он терпел и уважал, чем тех, к кому он испытывал дружеские чувства. Дружба выражалась в различных формах и в разной степени. «Мне неважно, что у Кольбера были широкие сдвинутые брови, грубые, словно рубленные топором черты лица, неприступно-холодный вид… Я смотрю на то, что этот человек сделал существенного, а не на то, что ему будут благодарны будущие поколения», – писал о Кольбере Вольтер.

Политические воззрения Кольбера и Людовика XIV сформировались в значительной степени под влиянием одного и того же события – Фронды. Боязнь новой гражданской войны жила в обоих и много лет спустя после её окончания. Король и его советник не могли забыть ни действий парламентов, ни поведения принцев, ни выступлений дворянства. Это и объединяло столь разных людей, было залогом их многолетнего продуктивного сотрудничества. В молодости Людовик восхищался Мазарини, в старости он покровительствовал Сеньеле и де Торси, сделал из Лувуа своего сотрудника, как и из Кольбера. Он считал Мишеля де Шамийара (1652—1621, в 1699—1708 годах генеральный контролёр финансов, в 1700—1709 годах государственный секретарь по военным делам) и второго маршала де Вильруа своими близкими друзьями.

Мы привыкли говорить, что Людовик XIV жил в атмосфере лести и вычурной похвалы, однако этим он мало отличался от любого другого монарха эпохи Барокко. «Очень скоро после того, как он стал править самостоятельно, его министры, военачальники, фаворитки, придворные поняли, что тщеславия в нём куда больше, чем славолюбия. Они стали непомерно восхвалять его и тем развратили. Хвала, а вернее сказать – лесть, нравилась ему, и чем грубее она была, тем охотнее принималась, а более всего ему по вкусу была лесть самая низменная. Только так можно было приблизиться к нему, и все, кого он любил, были обязаны этой любовью тому, что удачно нащупали этот путь и никогда не сходили с него», – как раз данному суждению Сен-Симона, неутомимого критика Людовика XIV, не стоит доверять.

Неужели Людовик XIV был окружен только льстецами и подхалимами? Такое описание придворного льстеца оставил Лабрюйер: «Ничего так не обезображивает иных царедворцев, как присутствие монарха; они становятся неузнаваемыми, черты их искажаются, осанка утрачивает благородство. Гордецы и слепцы выглядят особенно приниженно, ибо они меняются разительнее других». Вряд ли окружение короля-реформатора, труженика и артиста, а особенно его друзья и сподвижники были похожи на людей, описанных моралистом.

Так маркиз де Сурш писал о маршале де Вобане, одном из верных соратников короля: «В целом мире не было человека, который так свободно, как он, высказывал бы своё мнение королю и министрам; но обеспечил себе право это делать, так как никогда не говорил ничего, что не было бы самым нужным для пользы государства, очень ревностным служителем которого он являлся». Действительно Вобан, высказывания которого, увы, никто не записывал, был для Людовика XIV почти в течение двадцати лет эхом целой нации, отблеском глубинной Франции. И королю такой слуга был нужнее и ценнее любого льстеца, будь то герцог де Лафейяд или герцог де Монтозье. Что бы ни утверждал Сен-Симон, монарх любил своих удачливых слуг, генералов, как правило, победителей (Тюренна, герцога Люксембургского, герцога Вандомского, Виллара); санкции же по отношению к своим незадачливым слугам (Вильруа, Шамийяру) он применял неохотно и с горечью, так много чувства он вкладывал в ту область, где прагматизм ради блага страны должен был бы действовать повсеместно. Людовик XIV чаще предпочитал эффективно использовать человеческие качества, о чём свидетельствует служба Мишеля Шамийяра (с королём его свела общая страсть к бильярду) в течение десяти лет (1699—1708). Верность являлась одновременно благодарным качеством и удобным алиби.

По своей натуре Людовик XIV был скорее привязчив, этим и объясняется существование целых министерских династий (Фелипо, Кольберы и Ле Телье де Лувуа). Тот же принцип распространялся и на подбор придворных-сотрапезников. То, что у короля был старый личный врач (Фагон), старые священники в домовой королевской церкви, старый камердинер (Александр Бонтан), свидетельствует о том, что король хотел иметь контакт с опытными слугами.

Наш государь – враг лжи. От зоркости его
Не могут спрятаться обман и плутовство.
Он неусыпную являет прозорливость
И, видя суть вещей, казнит несправедливость.
Не подчиняется он голосу страстей,
Не знает крайностей великий разум сей.
Бессмертной славою достойных он венчает,
Но их усердие его не ослепляет,
И воздавая им за добрые дела,
Сурово он следит за происками зла.

Мольер восхваляет Людовика XIV (грубо ему льстит, сказали бы мы сегодня), но не просто так, а в благодарность за годовую пенсию в 1000 ливров, назначенную королём в 1663 году.

Людовик XIV отличался большой любвеобильностью. «Их было много и разных», – писал о фаворитках короля отечественный историк и дипломат Ю.В. Борисов. Король, как и его дед, любил красивых женщин. «Частная жизнь короля… – это святая святых, куда нет доступа простым смертным», – как-то заметила Мадам Елизавета-Шарлотта.

Как отметила О.В. Великанова, для лидера, подобного Людовику XIV, мужская привлекательность играла большую роль. Воспоминания современниц показывают то, что они видели в нём отнюдь не бесполое существо. О чём, например, свидетельствует словесный портрет короля, сделанный Великой Мадемуазель.

О том, насколько Людовик XIV был доступен для своих подданных, мы узнаём, например, из воспоминаний Сен-Симона. «И вельможа, и самые ничтожные представители всех сословий свободно могли обратиться к королю, когда он направлялся к мессе или возвращался после неё, – писал мемуарист, – переходил из покоев в покои или садился в карету; самые знатные могли поджидать короля у двери в его кабинет, но последовать за ним туда не смели». Однако герцог и здесь пытается упрекнуть Людовика XIV. По его словам, просителям приходилось обращаться к монарху на ходу и в присутствии «множества людей, окружавших короля; особы хорошо знакомые ему могли прошептать на ухо, но и это не давало почти никаких преимуществ». Однако Сен-Симон не удосужился сравнить эту практику общения Людовика XIV с подданными с тем, как обстояли дела при других европейских дворах, где этикет был гораздо строже. Например, в Испании король всегда был показно молчалив на публике. Заговорить с ним не представлялось никакой возможности, поэтому Его Католическое Величество был недосягаем для большинства своих подданных. Тогда как во Франции доступ к королю был открыт не только представителям знати, но и простолюдинам, которые могли спокойно пройти в Версаль. Для этого перед входом во дворец им специально раздавали шляпы и шпаги.

Но если кто-то получал личную аудиенцию у короля, то, как отмечает Сен-Симон, шансы быть услышанным и понятым у такого человека были велики. «При аудиенции можно было многого достичь; главное было суметь добиться и знать, что вести себя следует со всей почтительностью, которой требует обычай по отношению к королевскому сану. Кроме того, что я узнал от других, я могу говорить об этом и на основании собственного опыта».

Однажды герцог стал невольным, как он сам утверждал, участником придворного скандала, в связи с чем вызвал недовольство короля. Тогда он пожелал встретиться с монархом наедине, чтобы объяснить своё поведение. Получив аудиенцию, ему удалось переубедить короля. На таких аудиенциях «король как бы ни был он предупреждён, какое бы ни питал, как ему казалось, законное недовольство, выслушивал просителя, терпеливо, благосклонно с желанием уяснить и понять дело и только с этим намерением перебивал его. В нём пробуждалось чувство справедливости, стремление узнать истину, даже если он был разгневан, и так было до конца его жизни. И тут же можно было говорить всё, лишь бы, повторю ещё раз, говорилось это с почтительным, покорным, смиренным видом, иначе можно было окончательно погубить себя; при таком же поведении возможно было, если говорить честно, прерывать короля, решительно отрицать факты, которые он приводил, повышать голос, стараясь переговорить его, и это не казалось ему неподобающим; напротив, после этого он хорошо отзывался и об аудиенции, и о том, кому её дал, поскольку избавлялся и от имевшихся предвзятостей, и от ложных представлений, которые ему внушали, что и доказывал своим последующим отношением».

С трудом верится в утверждение Сен-Симона о том, что король редко давал такие аудиенции. Герцог писал, что генералы и послы не всегда могли получить их. Но тогда не совсем понятно, почему Людовик XIV, монарх, который ценил своё время, оказал такую исключительную привилегию придворному бездельнику, самовольно покинувшему военную службу и не имеющему придворной должности. Только потому, что Сен-Симон был пэром Франции.
Радости и печали короля составляли неотъемлемую часть его личной жизни. Сен-Симон описал состояние короля в день смерти Месье, его брата (1701): «И так очень скорый на слёзы, сейчас он просто заливался ими». У короля душа разрывалась при каждой утрате. Не менее искренне он радовался каждому вновь родившемуся ребёнку в своей семье.

О Людовике XIV как об общественном лице складывалось впечатление, что он был строг и суров с членами своего многочисленного семейства – со своими потомками, семьёй брата, и со своими кузенами, принцам Конде и Конти. Например, принца Конти (1664—1709) против его желания Людовик в 1697 году хотел сделать королём Польши (тогда польский престол занял курфюрст Саксонии Август II Сильный). Своего единственного племянника Филиппа, герцога Шартрсткого (1674—1723) Людовик намеренно не допускал к государственным делам и к командным должностям в армии, тем самым невольно способствовал моральному разложению принца. Однако в подобных случаях король руководствовался не своими симпатиями и антипатиями, а государственными интересами.
Сен-Симон, напротив, писал о том, насколько король добр со своими близкими: «На следующее утро (после смерти Месье. – М.С.), в пятницу, герцог Шартрский пришёл к королю, когда тот ещё был в постели, и Его Величество объявил, что герцог отныне должен считать его своим отцом, а уж он позаботится о его положении и интересах, что он уже забыл все поводы для недовольства герцогом и надеется, что тот со своей стороны тоже забудет их».

Как общественное лицо, король повелевал, а как частное – сам умел повиноваться. Например, он всегда следовал наставлениям своих духовников и всем предписаниям своих врачей (Людовика XIV можно считать одним из самых покорных пациентов среди европейских монархов XVII века).

Из описания образа жизни короля, которое нам оставил венецианский посол Прими Висконти, видно, что «прогулка, сады, цветы представляют для него самое обычное развлечение». Да, Людовик XIV вёл очень подвижный образ жизни (причём и в старости тоже). Он любил пешие прогулки, лишь только с возрастом он стал совершать их в колясках.

Людовика XIV не стоит сравнивать с королём-щёголем Генрихом III, однако он следовал моде, а вернее сказать, он её создавал и был внимателен к своему внешнему виду. Публичный имидж короля Франции был неотъемлемой частью имиджа королевства. Увы, но далеко не все монархи понимали это. Например, Генрих IV был нечистоплотен и неопрятен, а Людовик XIII предпочитал платье тёмных тонов, что было скорее к лицу испанскому монарху (гармонично дополняло этот мрачный образ угрюмое выражение лица короля-меланхолика). С Людовиком XIV всё было иначе.

Первое произведение в кавалера Ордена Святого Людовика, 1693 год. Работы Франсуа Маро.

Своё тело Людовик XIV также ставил на службу государству. Так, в последние годы жизни монарха королевские врачи пытались уговорить его умерить аппетит (даже просили в этом содействия у мадам де Ментенон), но он категорически оказался. Людовик XIV считал, что его отменный аппетит, который он ежедневно демонстрировал своим подданным и иностранным послам, также свидетельствует о крепости и мощи Французского королевства, как сильные армия и флот.
Королевские медики не прописывали Людовику XIV часто принимать ванны, однако король был очень чистоплотен (эта черта ему передалась от матери, воспитанной при испанском дворе), поэтому его тело ежедневно полностью протиралось туалетной водой (не считая того, что в молодые годы Людовик любил купаться в реке). Рубашки королю случалось менять по нескольку раз в день (если была охота, то обязательно). Маркиз де Сен-Морис, который сопровождал Людовика в военных походах, рассказывал, что «он очень чистоплотен и долго и тщательно одевается: он подкручивает усы; он иногда около получаса напомаживает их перед зеркалом с помощью воска. На войне он довольствовался полотняной рубашкой и камзолом из дрогета».

В старости король одевался очень просто, но до середины своего правления умел при случае одеться очень пышно. Так в ноябре 1676 года Людовик XIV был «в костюме, стоившем тысячу экю, в таком красивом, в таком богатом наряде, что все в этом заподозрили какой-то тайный умысел». Король понимал, что его внешний вид, его костюм, детали туалета – это тоже часть публичного имиджа правителя, а значит, дополнительная возможность воздействовать на придворных (вводя моду на роскошь, король толкал своё окружение на гонку за нею). В то время сам монарх красивый, мужественный, роскошно одетый, в окружении блестящего двора вселял уважение, трепет и восхищение остальным подданным и иностранцам. Во время первых двух военных кампаний, Деволюционной войны и войны с Голландией, Людовик XIV выезжал к театру военных действий вместе с придворными и дамами. Так король Франции демонстрировал своим внешнеполитическим противникам не только блеск своего двора, но и силу своего королевства.

Людовик XIV много ел, из-за того, что врачи не могли избавить его от кишечных паразитов, а пил при этом мало. Он ненавидел табак. Сен-Симон описывал состояние организма короля после его смерти: «При вскрытии, которое произвёл его первый лейб-хирург Марешаль в присутствии всех положенных лиц и с соблюдением всех положенных формальностей, выяснилось, что внутренние органы короля не разрушены, настолько здоровы и совершенно устроены, что он явно мог бы прожить больше ста лет». В этом и его личная заслуга, за исключением любвеобильного темперамента Людовик подчинял своё тело суровой дисциплине.

Современники восхищались моральным духом короля и его умением владеть собой, в то время как вокруг постоянно кипели страсти. Месье, его брат, не умел сдерживаться. Великий Конде всегда отличался отвратительным характером. Герцог де Монтозье не умел себя контролировать. Сен-Симон на одном примере показал, насколько король умел быть строгим к тем, кто смел ему дерзить:

«После смерти Кольбера Лувуа стал сюринтендантом строений. Крохотный Трианон надоел королю. Он много занимался строительством. У короля был хороший глаз, он верно оценивал соразмерность, пропорции, симметричность. Стены дворца только-только начали подниматься над землёй, когда король заметил неправильность одного из окон первого этажа, которое уже заканчивали. Лувуа, грубый по природе, да к тому же настолько избалованный, что с трудом переносил замечания даже своего монарха, заспорил и упрямо твердил, что окно сделано правильно. Король отвернулся от него и пошёл дальше по зданию. На следующий день он встретил Ленотра. Король спросил, не был ли он в Трианоне. Ленотр ответил, что нет. Король рассказал, что его так неприятно задело, и велел съездить туда. На следующий день он задал тот же вопрос, и ответ был точно такой же. На третий день всё повторилось. Король понял: Ленотр боится, что ему придётся подтверждать либо его ошибку, либо ошибку Лувуа. Он разгневался и приказал Ленотру завтра быть в Трианоне в то время, когда он сам туда приедет и велит приехать Лувуа. Отступать Ленотру было некуда. И вот на следующий день король собрал их обоих в Трианоне. Первым делом встал вопрос насчёт окна. Лувуа стоял на своём. Ленотр отмалчивался. В конце концов король приказал ему промерить стенку и окно и сообщить, что он обнаружил. Пока Ленотр занимался этим, Лувуа, взъярённый проверкой, громко ворчал и раздражённо доказывал, что это окно в точности такое же, как другие. Король молча ждал, он был уязвлён. Когда промеры были завершены, король спросил у Ленотра, что он обнаружил, и тот начал что-то невразумительно бормотать. Король разгневался и приказал говорить ясней. Тогда Ленотр признал, что король прав, и объяснил, в чём состояла ошибка. Не успел он ещё договорить, а король уже повернулся к Лувуа и заявил ему, что его упрямство несносно и что, если бы он уступил ему, дворец выстроили бы кривым и пришлось бы его ломать сразу после окончания строительства, короче, устроил Лувуа головомойку».

Это был один из трёх случаев, когда король за пятьдесят четыре года правления сильно разозлился. Две другие вспышки гнева пришлись на головы Кольбера и маркиза де Лозена. Но обычно Людовик XIV был спокоен и сдержан в своих эмоциях. Принародно, как писал Прими Висконти, Людовик XIV «напускает на себя почти театральную серьёзность», даже когда слушал манерного или смешного собеседника; и всегда он держится «таким образом, что невозможно понять: выступает он в роли победителя или побеждённого». Таким его видел венецианский посол во время Голландской войны. Мало что изменится и через тридцать лет, когда Европа окунётся в войну за Испанское наследство.