ЛЮДОВИК XIV И ФРАНЦУЗСКИЙ ДВОР

Королевский двор – это мир райских птиц, очень красочных и живописных.
Иоанн Сисено де Нель
Наибольшая мудрость придворного состоит в том, чтобы
не упустить благоприятной возможности добиться своего.
Кардинал де Ришельё

   Фронда миновала. Принцы и гранды вновь склонили головы перед своим королём (правда, насколько это было искренне?). До 1661 года, до момента, когда Людовик XIV станет единоличным правителем, оставалось ещё несколько лет. Пока государственной машиной продолжал управлять Мазарини. В 50-е годы XVII века кардиналу предстояло закрепить победу королевской власти над парламентами, погасить последние очаги недовольства и привести Францию к долгожданному внешнеполитическому миру. Гарантией мирного договора с Испанией должна была стать женитьба Людовика XIV на испанской инфанте, старшей дочери Филиппа IV. В определённом смысле данный брачный союз предопределил внешнеполитический курс Франции на ближайшие полвека.
   По мнению отца Бура (преподобного отца Доминика) (1628—1702), уже в первые годы после Фронды, до подписания Пиренейского мира (1659), начали проглядываться очертания двора Людовика XIV, который впоследствии явил собой предмет национальной гордости, вызвав у других европейских правителей зависть и желание подражать.
   Предшественники Людовика XIV находились со своим окружением в состоянии негласного нейтралитета или, чего хуже, открытой вражды. Наглядным примером может послужить атмосфера, царившая при дворе Генриха III или Людовика XIII, когда против королей и их власти было организовано множество заговоров. Причём зачастую во главе этих заговоров стояли ближайшие родственники монархов (обоим королям не повезло с братьями), на сторону которых переходили и придворные. Именно они исполняли роль «пушечного мяса» и в случае неудачи (как правило, именно так и оканчивались заговоры) клали свои головы на плаху.
Людовику XIV удалось окончательно подавить стремление дворянства к независимости и почестям, достающимся какими-либо иными путями, нежели королевской милостью. Можно сказать, что в отношении аристократии и дворянства сын Людовика XIII продолжил курс, начатый главным министром своего отца. Людовик XIV «одомашнил» второе сословие, сделав его на время своего правления истинной опорой трона.
Лучший способ усмирить доселе непокорное дворянство – это собрать его под своей крышей и время от времени оказывать всевозможные почести, которые воспринимались представителями второго сословия как милости. Могли ли принцы и гранды времён Карла IX (1550—1574, король с 1560 года) или Генриха IV думать, что через какие-то полвека их потомки будут соперничать меж собой за право держать подсвечник при отходе короля ко сну или за вселение в комнаты, расположенные как можно ближе к королевским покоям?
   Людовик XIV окончательно переехал в Версаль в 1682 году, но за тридцать лет до этого французы создали свой Кодекс правил поведения в обществе и трудились над утончённостью норм благовоспитанности.
Прежде чем рассказать о том, как изменился французский двор с приходом Людовика XIV к власти, постараемся запечатлеть его накануне этого события. Пускай наглядной иллюстрацией французского двора того периода послужит свадьба Людовика XIV. Бесспорно, её можно считать самым знаменательным и показательным событием государственной и придворной жизни. Тем более что она даёт блестящую возможность сравнить французский двор с испанским.


Маршал де Грамон.

   По мнению кардинала Мазарини, который давно был озабочен вопросом выбора невесты для своего венценосного крестника, лишь одна принцесса в Европе была достойна этой роли – инфанта Мария-Тереза (1638—1683), дочь Его Католического Величества, короля Филиппа IV Испанского. Никто из французских придворных никогда не видел этой молодой особы, поскольку суровый этикет испанского двора успешно оберегал её от посторонних взглядов. Кроме отца и исповедника, к инфанте никогда не приближался ни один мужчина. Её развлечения состояли из игры в карты, посещений церковных служб, монастырей и время от времени присутствия на аутодафе. Но столь замкнутый образ жизни не мешал принцессе слыть за пределами Испанского королевства чудом красоты и благонравия (по крайней мере, ходила такая молва). Кроме того, инфанте предстояло унаследовать весь Пиренейский полуостров и немалую часть Нового Света. Лучшей партии для молодого короля Франции трудно было представить. Тем более что принцесса являлась племянницей Анны Австрийской.
   Больше двадцати лет длилась война Франции с Филиппом Испанским, и просить руки дочери монарха, с которым до сих пор обменивались лишь залпами картечи и выстрелами мушкетов, казалось делом щекотливым. Мазарини прекрасно понимал, что для этого ему придётся пустить в ход весь свой талант дипломата. Во-первых, ему предстояло как бы ненароком подвести испанского короля к тому, чтобы тот сам возжелал этого союза; во-вторых, найти подобающий повод, чтобы приступить к мирным переговорам с упорным и упрямым противником. И, наконец, Мазарини должен был внушить юному, страстно влюбленному Людовику XIV, что во имя счастья своего народа он обязан отказаться от Марии Манчини.
   Путём двухлетних интриг, уговоров и дипломатических уловок искусный Мазарини всё же приблизился к цели, и в июле 1659 года он отправился к границе в Пиренеях, чтобы встретиться с первым министром короля Испании, доном Луисом де Харо (1599—1661).
   Стараясь произвести на своего испанского коллегу впечатление, Джулио Мазарини прибыл в сопровождении кортежа, достойного азиатского владыки: целый двор вельмож, полторы сотни одетых в ливреи лакеев кардинала, сотня конных солдат, двести гвардейцев, восемь запряжённых шестёрками повозок с багажом, двадцать четыре мула и семь «приличествующих его персоне» карет. Меж тем дон Луис прибыл к месту переговоров в окружении лишь нескольких человек, одетых во всё чёрное, без каких бы то ни было украшений и вышивок, молчаливых, высокомерных и презрительных.


Король Испании Филипп IV, 50-е годы XVII века. Работы Диего Веласкеса.

   Говорили министры и дипломаты двух стан только о мире – о женитьбе ни слова. Встречи шли одна за другой без заметных сдвигов, однако, в конце концов, удалось договориться; по прошествии четырёх месяцев французская сторона рискнула произнести имя инфанты, и тотчас лица представителей испанской короны просветлели. Было достигнуто самое важное: стороны пришли к решению, что принцесса станет залогом долгожданного мира между двумя странами.
   И уже 19 октября того же года Мадрид узрел на своих улицах летящего галопом французского посла маршала де Грамона (1604—1678) в окружении блистательной кавалькады из дворян и пажей, разодетых в шелка, перья, кружева, золотое и серебряное шитьё. Месяц назад они выехали из Парижа и стали лагерем неподалеку от испанской столицы. Но в город они въехали с показной стремительностью – то была демонстрация нетерпеливого чувства, пылавшего в сердце жениха и якобы вынуждавшего своих посланников на головокружительную гонку, на которую способен лишь тот, кого мчат «крылья любви».
   В это время Людовик со своим двором отправился путешествовать по Лангедоку, Арманьяку и Провансу. Король всё ещё обменивался письмами с мадемуазель Манчини, которую кардинал Мазарини отправил в Ла-Рошель.
   18 октября 1659 года Людовик XIV, Анна Австрийская с двором прибыли в Экс, куда принц де Конде, усмирив свою гордость, приехал выказать благонадёжность и почтение своему венценосному кузену. Король, помнивший зло, причинённое Принцем, взял себя в руки и был с ним чрезвычайно вежлив и даже пригласил бывшего мятежника на свою свадьбу (прощение кузена-бунтаря было одним из пунктов мирного договора, на котором настояла испанская сторона). Но Конде вежливо отказался.
   Во время пребывания в столице Прованса Людовик XIV получил известие о смерти своего дяди Гастона Орлеанского, который умер в Блуа 2 февраля 1660 года. Покойный Месье завещал своему старшему племяннику свои книги и медали. Однако Людовик больше был не намерен медлить: он решил поторопить события, чтобы поскорее посмотреть на свою невесту и направился в Пиренеи.
   Антуан де Грамон был единственным французским придворным, который видел инфанту, однако он не мог сказать по этому поводу ничего. Во время аудиенции, двигаясь по бесконечной анфиладе залов среди расступившейся молчаливой толпы, он достиг того «святилища», где под золотым балдахином стоял Филипп IV. Весь в чёрном, бледный до голубизны и неподвижный, как статуя; даже глаза короля смотрели в одну точку без всякого выражения, будто стеклянные. (В последние годы жизни владыки Испании страшное желудочное заболевание позволяло ему принимать в пищу только женское молоко; поэтому он вынужден был держать кормилицу, которая питала его четырежды в день.) Монарх ничего не произнёс в ответ на любезность французского посла, которого провели затем в другой приёмный зал.


Встреча Людовика XIV и Филиппа IV на Фазаньем острове.

   Здесь, стоя на подмостках, перед ним предстали королева и инфанта, обе стояли раскрашенными, закованными в корсеты, огромные фижмы и ошейники воротников. При виде этих восковых фигур маршал де Грамон смутился и не сказал ни слова, ограничившись лишь тем, что поцеловал край их юбок. Он успел только заметить, что у инфанты, кажется, прекрасные волосы, голубые глаза и полные губы. Принцесса не знала ни слова по-французски (впоследствии, живя при дворе своего супруга, она так и не научится хорошо говорить по-французски), а точнее, подчиняясь строгому этикету, не говорила вообще.
   В ходе второй аудиенции герцог де Грамон, будучи искусным придворным, тщетно пытался вырвать у инфанты ласковое слово о будущем муже; бесцветным голосом она произнесла: «Скажите королеве-матери, что я полностью в её распоряжении». Де Грамон позволил себе настаивать, ему хотелось услышать что-нибудь более сердечное, но принцесса повторила: «Передайте королеве-матери, что я вся к её услугам».
   Свадьба была назначена через восемь месяцев, и по суровому испанскому обычаю Людовик XIV до момента венчания не мог увидеть свою невесту.
   В мае 1660 года король Франции, наконец, прибыл в Сен-Жан-де-Люз в Пиренеях, место, избранное для торжества.
   Праздничная церемония испанской свадьбы была самым настоящим праздником в духе века Барокко. В маленьком приграничном провинциальном городке теснилось великое множество господ и дам, съехавшихся из Парижа и всех французских провинций. Часть придворных разместилась в самом городке, остальные – в Сибуре, маленьком селении на другом берегу реки, куда ведёт мост через остров Францисканцев.
   Филипп IV, сопровождавший дочь, намеренно продвигался к франко-испанской границе медленно, ехал «неспешно и величаво, согласно испанскому этикету». Королевский кортеж растянулся не менее чем на шесть лье. Надо было сделать так, чтобы оба монарха приехали на границу в одно время.
   Расчёт оказался верным и король Испании прибыл в Сен-Себастьян в то же время, когда французы приехали в Сен-Жан-де-Люз. Филипп IV с дочерью и свитой остановились в городке Фонтараби. И сразу последовали взаимные приветствия испанских придворных с французами. Встречи проходили на Фазаньем острове, в двух лье от города. Пышность апартаментов, великолепные кортежи обоих королей и огромное стечение людей представляли торжественное и редкое зрелище; но ещё интереснее было наблюдать за изъявлениями дружбы и доверия обоих монархов.
   Мост, который вёл к острову, напоминал галерею, увешанную коврами; в конце находился зал, другая дверь которого выходила на такой же мост, построенный с испанской стороны. Большое окно выходило на реку, напротив Фонтараби. Из этого зала можно было попасть в две комнаты: одну – французскую, другую – испанскую, которые были украшены великолепными шпалерами. Вокруг размещались небольшие комнаты с туалетами, а на другом конце острова находился зал для собраний; он был очень просторным, с единственным окном, выходившим на реку. Когда там находились короли, у дверей ставили двух часовых. В каждой комнате была только одна дверь, за исключением зала для переговоров: в нём были две очень большие двери. Испанцы расстелили на полу удивительно красивые ковры с золотисто-серебристым фоном; французские ковры из малинового бархата были украшены золотым и серебряным позументами. В каждой из комнат стояли настольные часы и письменный прибор – всё в них было одинаковым и равноценным.
   В первый день приезда испанцев к стоянке короля Филиппа немедленно ринулись французы, домогаясь позволения присутствовать при обеде Его Католического Величества: наверняка они надеялись увидеть, как его питает кормилица. Но придворных французского короля ждало разочарование: испанский владыка, как подобает, сидел за столом, сервированном словно для хорошего едока. Собралась такая густая толпа, что стол опрокинулся, и попавшего в толчею короля Испании чуть было не задавили. Но он выбрался, не потеряв ни капли своей бесстрастности, и его стеклянный взгляд не выражал ничего, кроме глубокой и неисцелимой меланхолии.


Свадьба Людовика XIV и Марии-Терезы Австрийской.

   Накануне церемонии бракосочетания, которая сначала должна была пройти в Фонтараби, господин де Креки преподнёс инфанте шкатулку, приготовленную в тесном кругу у кардинала Мазарини. Это был довольно большой ларец из орлиного дерева, отделанный золотом. В него поместили множество золотых и бриллиантовых украшений, а также различных безделушек: часы, книги, таблички для каждодневных записей и зеркала, коробочки для мушек, ароматические пастилки, маленькие флаконы, ножи, ножницы, футляры для зубочисток, миниатюры, кресты, чётки, браслеты, кольца и всевозможные застёжки. Ещё туда положили жемчуг, серьги и множество бриллиантов в маленькой коробочке.
   На следующий день, 3 июня, французские придворные сели на суда в Андае, напротив Фонтараби. Эти суда были расписаны и позолочены, обставлены мебелью в том же тоне и украшены занавесками из голубого камчатого полотна с золотой и серебряной бахромой.
   Сойдя на берег, они направились прямо в большую церковь Фонтараби, украшенную в этот день коврами. Там французы увидели сиденье, установленное для испанского короля. То был полог из золотой парчи, или, точнее, ложе без деревянного остова, прикреплённое к полу. Королевское покрывало для ног было спрятано под пологом; рядом располагались кресло для дона Луиса де Харо и скамья для испанских грандов. Французские придворные разместились на стульях вокруг алтаря.
   Вскоре прибыл Филипп IV. Впереди него шествовали его швейцарские гвардейцы, священники и епископ Пампелони. Король Испании был в сером камзоле с серебряным шитьём; поднятые кверху поля его шляпы скреплял огромный огранённый алмаз, с которого свешивалась жемчужина. Это были два знаменитых драгоценных камня испанской короны; алмаз называется «Португальское зеркало», а жемчужина – «Странница». Король приветствовал всех с неподражаемой важностью.
   За ним в одиночестве следовала инфанта, одетая в белое платье, сшитое по испанской моде, с узорами и бантами с серебряным шитьём. У неё были накладные белокурые волосы и, как отметили утончённые французы, довольно скверные украшения.
   На торжественной церемонии бракосочетания роль жениха играл дон Луис де Харо, который был доверенным лицом французского короля.

   «Священники тотчас начали маленькую мессу, по окончании которой и король, и инфанта встали, дон Луис де Харо прочитал вслух доверенность короля Людовика XIV, подтверждающую желание монарха жениться на инфанте, и тогда епископ Пампелони совершил обряд венчания. Прежде чем дать своё согласие стать женой Людовика XIV, инфанта сделала реверанс своему отцу – королю, Филипп IV позволил ей сказать «да» и был так растроган, что у него на глазах появились слезы. Тотчас, как только венчание состоялось, и она стала королевой, её отец посадил новобрачную рядом с собой по правую руку» (Эдуард де Бартелеми).

   Французы находили, что Мария-Тереза, хоть и меньше ростом, но похожа на свою тётку-королеву: «такое же одухотворённое лицо», «такой же здоровый вид» и «великолепный цвет лица». Во время церемонии Мария-Тереза была сдержанна, но вид имела весьма довольный. Казалось, что в этот день все друг друга видели через розовые очки. Испанцы, со своей стороны, восхищались Великой Мадемуазелью, старшей дочерью Гастона Орлеанского: «Как она красива! Как хорошо выглядит!» Кстати, среди участников церемонии не было Месье, герцога Анжуйского. Испанцы накануне в вежливой форме отказали ему в приглашении, оговорив, что поскольку наследник испанского престола не появился на французской территории, то и брат короля Франции не может ступить на испанскую землю.
   Затем все приглашённые пошли смотреть на королевскую трапезу, где Его Католическое Величество в окружении врача и всех своих грандов ел ложкой гранат и пил воду с корицей. Ему прислуживали, стоя на коленях. Как заметил А. Дюма, «как бы французские придворные стали возмущаться, если бы их монарх потребовал того же самого, а между тем кастильская гордость с этим мирилась». Вечером французские придворные вернулись в Сен-Жан-де-Люз.
   Через день новобрачную представили Анне Австрийской, приходившейся сестрой испанскому королю. Те не виделись сорок пять лет, хотя все эти годы вели постоянную переписку, и можно было ожидать, что встреча получится трогательной, если не брать в расчёт строгий испанский этикет. По тогдашнему правилу король Испании даже кончиком ноги не мог переступить границу своего государства. В зале для встречи на Фазаньем острове, где Мазарини и дон Луис так долго вели мирные переговоры, были постелены ковры: промежуток между ними означал линию, которую собеседники не могли нарушить. Подойдя к самому краю своей дорожки, Анна Австрийская подалась вперед, чтобы обнять брата, но тот так проворно отступил за кончик своего ковра, что ей даже не удалось прикоснуться к нему.
   Во время беседы дверь зала приотворилась, и за нею показался высокий молодой человек; бросив взгляд на благородное собрание, он не произнес ни слова. Это был Людовик XIV, который горел желанием увидеть инфанту, и в то время как королева находилась на Фазаньем острове, сбежал от своего окружения и почти без всякого сопровождения примчался туда. Пока испанский монарх беседовал со своей августейшей сестрой, молодая королева Франции находилась возле них, Людовик смотрел на неё поверх плеча дона де Харо. Заметив вторжение, инфанта побледнела: она догадалась – это её муж; снедаемый любопытством, он решился на такую вольность. Желая узнать впечатление невестки, Анна Австрийская спросила:
   – Как вы находите этого незнакомца?
   Испанский король, тоже заметивший присутствие своего зятя и найдя вопрос не соответствующим приличиям, сухо оборвал:
   – Сейчас не время это обсуждать.
   Тогда мать новобрачного, не желавшая отступать, пошла в обход:
   – Как в таком случае вы находите эту дверь?
   – Она мне кажется очень хорошей и красивой.
   Больше королю и королеве Франции в этот день не пришлось пообщаться.
   В следующее воскресенье был торжественно подписан мирный договор; на этой церемонии присутствовали оба двора. Никогда ещё мир не видел столько позолоты и драгоценностей, столько вышитых узоров и великолепных нарядов. На королеве-матери была вдовья вуаль, двойное ожерелье, крест, усыпанный жемчугом и серьги. Ленты на шляпах Людовика XIV и Месье были украшены бриллиантами – по одной лишь этой подробности можно судить о богатстве остального убранства. На мушкетерах Королевского дома Франции были новые казакины, у гвардейцев и швейцарцев – тоже. Все они были в голубых плащах, с золотыми и серебряными галунами и королевским вензелем на груди. Испанцы были одеты в желтые костюмы с красно-белым клетчатым позументом.
   Королю Франции принесли пять или шесть великолепных ларцов в форме сундуков; обитые золотыми лентами, они были наполнены благовониями, которые Его Величество раздал своим придворным. Королева-мать сама представила своё окружение брату-королю и молодой королеве. На Марии-Терезе в этот день было атласное белое платье с гагатовыми узорами, опушка которого была вышита лилиями. Её собственные уложенные волосы прекрасного светло-русого цвета были украшены грушевидными изумрудами с окантовкой из бриллиантов – эти драгоценности были извлечены из ларца, которые принёс господин де Креки. Оба монарха присягнули на верность договору, стоя на коленях и положив руки на Евангелие, а затем поцеловали друг друга. После испанский владыка посмотрел на виконта де Тюренна и сказал:
   – Из-за этого человека мне пришлось пережить немало скверных часов.
   На следующий день Анна Австрийская вместе со своими придворными дамами отправилась за юной королевой. Вечером инфанта наконец-то сняла свои широкие кринолины и отужинала, а затем рано легла спасть; она много плакала, но при этом была весела. Итак, свою первую ночь во Франции, с 8 на 9 июня, юная королева провела в доме своей свекрови.
   На следующее утро, 9 июня, в соборе состоялась настоящая свадьба, которая, по словам очевидцев, «была похожа на свадьбу из волшебной сказки». Пеший кортеж двигался от дома, где остановился король, до церкви; соединяемые цветочными гирляндами белые с золотым колоны образовали портик во всю длину улицы; ковры покрывали настеленные на землю доски. Две роты алебардоносцев, которые показываются лишь в торжественных случаях, выстроились в два ряда. Граф де Пюигилем, будущий герцог де Лозен, которые ещё не стал так близок к королю, командовал первой ротой, а марких д’Юмьер – второй. Капитан отряда телохранителей короля хотел выдворить алебардоносцев, чтобы поставить на их место своих людей. Но Пюигилем воспротивился этому и воспринял это не как гасконский юнец, а как тот человек, которым ему суждено было стать впоследствии. Он бесцеремонно направился к королю, заявил о своих правах и выставил всё в таком свете, что немедленно добился своего.


Заключение Пиренейского мира.

   Король в шитой золотом одежде шёл первым, за ним следовали Анна Австрийская и Мария-Тереза, одетая в платье из серебряной парчи и большое королевское манто из фиолетового бархата с вышитыми золотыми лилиями.
   По окончании долгой мессы короля и королеву посадили под балдахин. В этот день в церкви был весь двор, и придворные сверкали великолепными одеждами. Причём здесь было иное великолепие, не похожее на испанскую роскошь Фонтараби. Из церкви вышел кортеж так же, как и вошёл туда. Впереди шли король и королева. Шлейф Марии-Терезы несли принцессы. Затем шла королева-мать, её шлейф несла графиня де Флекс. За Анной Австрийской следовала Великая Мадемуазель, её шлейф нёс г-н Манчини, племянник кардинала. Старшая дочь покойного Гастона Орлеанского «появилась во всём великолепии», она блистала красотою и с виду казалась счастливой, хотя в один год она потеряла отца и последнюю надежду выйти замуж за короля Франции. У её сестёр «платья были из феррандины, с широкими накидками из крепа», и на всех троих были жемчуга.
   Вечером королева оделась и украсила себя на французский лад; она принимала французскую знать до восьми часов. Вечерняя аудиенция прошла без особой помпы. Завершение свадьбы обычным ритуалом, рассматриваемым как уплата за преданное, не заставило себя ждать: королева-мать задёрнула занавески, закрывающие супружеское ложе, и тотчас ушла. На следующий день у молодых супругов, как у одного, так и у другого, вид был счастливый. Все последующие дни король проявлял страстную любовь по отношению к королеве.
   Теперь надо было не спеша, устраивая по дороге веселые празднества, возвращаться в столицу, где готовился триумфальный въезд монархов. На короткое время король себе позволил сделать маленькое отклонение от намеченного пути: он заехал в Бруаж с небольшим кругом приближённых и распростился с лёгкой грустью со своей юношеской любовью, с Марией Манчини.
    «В Париже всё было приготовлено для пышного въезда, такого ещё никогда не было». Улицы столицы королевства были украшены листвой, коврами и картинами; триумфальные арки с девизами и надписями. Летнее горящее солнце ярко освещало эти изысканные украшения. Париж уже забыл Фронду, однако король не забыл свои детские воспоминания, отчасти поэтому он въехал в свою столицу через Сент-Антуанские ворота. Ведь именно здесь развернулась знаменитая битва 2 июля 1652 года, которая закончилась поражением королевской армии. Великая Мадемуазель и принц Конде тогда сражались против своего короля, а сейчас они покорились ему.
   К парижанам, пришедшим встретить своего короля и посмотреть на новую королеву Франции, присоединились люди из провинций, чтобы отпраздновать одновременно два радостных события: королевскую свадьбу и прочный внешний мир. С восьми до полудня молодые монархи, восседающие на троне, который им был приготовлен на окраине Сент-Антуанского предместья, принимали клятву верности и изъявления покорности от всех корпораций и крупных компаний. Таким образом, прошли столичное духовенство, держа кресты и хоругви, университет (42 доктора медицины, 116 докторов богословия, шесть докторов по каноническому праву, «все одеты в мантии и пелерины, отороченные горностаевым мехом»), все шесть корпораций и другие ассоциации, затем верховные суды, Парламент прошёл последним, как самая престижная корпорация.
   Торжественный марш начался в два часа дня. Король ехал верхом, впереди шли войска Королевского дома, рядом – принцы и вельможи двора. Затем ехала королева в открытой карете, за ней следовали кареты принцесс и самых высокопоставленных дам. С таким пышным кортежем Их Величества проехали по столице от Сент-Антуанских ворот до Лувра, и не было места, проезда, где народ не выражал бы приветственными криками радости, которую он испытывал в такой счастливый день.