МАКИАВЕЛЛЕВСКИЙ ГОСУДАРЬ

Если об идее монархии можно рассуждать абстрактно, то судить о королевской власти,
так же, как и о её величии, можно только по той личности, которая её воплощает.
Франсуа Блюш

   В XVII веке идеальным считался образ государя, прописанный флорентинцем Николо Макиавелли ещё в начале XVI века. Он указал на ряд качеств, помогающих государям вызвать у подданных уважение и почтение к себе, и провозгласил главный принцип, которым должен руководствоваться правитель, – государственный интерес. Сочинение Макиавелли было настольной книгой кардинала де Ришельё. Читал ли «Государя» Людовик XIV? Скорее всего, нет. Известно, что он не любил читать. Тем не менее, многие вехи его правления согласуются с выводами Макиавелли.
   Как пишет Макиавелли, «величию государя способствуют необычайные распоряжения внутри государства, умение вознаграждать и карать так, чтобы это помнилось как можно дольше». Можно ли так сказать о Людовике XIV? Историки до сих пор ставят королю в упрёк дело Фуке. Что до современников, то весь Париж жил этим процессом на протяжении трёх лет. И если изначально парижане ратовали за арест сюринтенданта, то потом многие ему стали сочувствовать. После того как был вынесен приговор, пересмотрен королём в сторону ужесточения (беспрецедентный случай в истории Франции) и приведён в исполнение, французы, особенно принцы и гранды, надолго запомнили урок, который преподал им Людовик XIV.

КОРОЛЬ КАРАЕТ

Недолго я находился в неведении его недобросовестности. Он не мог остановиться и продолжал свои непомерные расходы,
строил укрепления, украшал дворцы, интриговал, передавал своим друзьям важные должности, покупаемые на мои
средства, – и всё это в надежде вскоре стать суверенным правителем государства.
Людовик XIV о Фуке

   Фуке и Кольбер – сразу после Фронды между ними завязалась ожесточенная борьба. И если изначально это было лишь соперничеством за положение при короле, то потом оно превратилось в самую настоящую борьбу старой и новой управленческой идеологии, государства архаичного и современного, Барокко и Классицизма. Первое воплощал в себе сюринтендант Фуке; второе – его соперник и будущий глава финансового ведомства Французского королевства Кольбер.
   Кольбер, готовый на любую работу, с ловкостью истинного интригана заставил молодого короля прислушаться к себе и возбудил в нём ревность к Фуке. Сын реймского купца пользовался малейшей возможностью, чтобы напомнить Людовику XIV, жившему в обстановке бедного двора, не достигнувшего ни блеска, ни утонченности времён последних Валуа, о том одиозном могуществе и наглой показной роскоши, которая окружала сюринтенданта финансов Французского королевства.
   Отец Никола Фуке (1615—1680), Франсуа IV Фуке (1587—1640), не носил шпор, он был судовладельцем в Бретани, торговавшим с колониями. У него была большая семья: шестнадцать детей, из которых двенадцать выжили.
   Никола Фуке, как и Кольбер, прошёл долгий путь государственного оффисье. Сначала он был советником парламента города Меца (с 1634 года), затем – армейским интендантом. Поднимаясь по карьерной лестнице, в 1644 году Фуке стал интендантом провинции Дофине по вопросам финансов и полиции. Уже тогда он старался заводить широкие связи, переписывался с кардиналом де Ришельё, который дал молодому предприимчивому оффисье своё разрешение на освоение колоний – мыса Нор, Гвианы и Мадагаскара.
   После смерти Ришельё Фуке перешёл на службу к его преемнику – кардиналу Мазарини. И когда тот после второго изгнания вернулся в Париж в феврале 1653 года, то назначил сразу двух сюринтендантов финансов – коллегой Фуке стал талантливый дипломат Абель Сервьен (1593—1659). Первый отвечал за доходы государства, второй – за расходы. Ловкий и предприимчивый Фуке пользовался доверием банкиров Франции и других стран Европы, что позволяло ему получать огромные суммы под свои личные обязательства. Возможности талантливого финансиста казались неисчерпаемыми. Он затыкал одну дыру в государственном бюджете за другой. Только на первые шесть месяцев 1661 года казне требовалось 20 миллионов ливров, сумма огромная по тем временам, но Фуке сумел раздобыть её.
   По словам Ю. Борисова, в начале личного правления Людовика XIV положение сюринтенданта казалось прочным, ещё бы, монарх должен был дорожить столь незаменимым казначеем. Король доверял ему не только свою казну (к тому времени Фуке уже был единственным сюринтендантом финансов, так как Сервьен умер два года назад), но и привлекал к обсуждению важных международных вопросов. Людовик даже поручал своему сюринтенданту ряд сложных дипломатических переговоров. Именно Фуке достиг соглашения о женитьбе английского короля Карла II на португальской принцессе Екатерине Брагансской (1638—1705). Это способствовало тому, чтобы Португалия заняла антииспанскую позицию. Также сюринтендант обсуждал с англичанами вопрос о продаже Франции Дюнкерка.
   Но, согласно мнению историка Ж. Ленотра, на свою беду Никола Фуке снедала страсть к прекрасному: «Он собирал роскошную мебель, редчайшие ткани, прославленные картины, знаменитые античные мраморы». Хотя в то время такой страстью сложно было кого-то удивить: в эпоху Барокко коллекционирование было одним из главных увлечений. Причём оно принимало самые разные формы. Мазарини коллекционировал книги (во время Фронды его библиотека была разграблена, но потом благодаря усилиям Кольбера её удалось восстановить). Также кардинал был падок на произведения искусства (после его смерти они перешли к супругу его племянницы, Гортензии Манчини (1646—1699), который собственноручно разбил все обнажённые статуи, считая их непристойными). Великая Мадемуазель собирала портреты предков (кстати, её отец сам был одним из проставленных коллекционеров своего времени; после его смерти часть обширной коллекции герцога была завещана старшему племяннику), учёные – редкости и диковинки, начиная от античных монет и медалей, вплоть до чучел экзотических животных. Однако Фуке превзошёл всех – он не просто коллекционировал, как многие; в своей любви к искусству, в умении ошеломить красотою, пленить и поразить он был почти гениален. Он был подобен великим государям Возрождения – Лоренцо Великолепному, Льву X и Франциску I. Решив возвести на месте своего скромного загородного домика в Бри, в 45 километрах от Парижа, достойное для себя жилище, он сумел разыскать, а вернее, угадать таланты – не то чтобы совсем неизвестные, но с ещё не установившейся репутацией. В архитекторы он взял Лево, в живописцы Лебрена, а садовником – Ленотра.
   Со всей мощью своих дарований они строили и украшали для сюринтенданта сказочный дворец, вокруг которого возник необъятный, ни с каким другим в мире несравнимый по красоте и масштабам парк. Красоты Во-ле-Виконт затмили даже Рюэль – любимую резиденцию кардинала де Ришельё, разбившего там чудесный сад, которым впоследствии восхищался Людовик XIV (работая над садами Версаля, король посещал Рюэль).
   До восемнадцати тысяч человек трудились в Во, не покладая рук. Здесь Лебрен создал ателье по производству ковров, впоследствии превратившееся в Королевскую мануфактуру гобеленов. Расходы на Во были колоссальными: они превысили 18 миллионов ливров (только годовая зарплата рабочих составляла 60 тысяч ливров).
   Это поместье давно находилось в собственности Фуке: он начал покупать или выменивать земли вокруг скромного старого замка ещё в 1641 году, стремясь обзавестись престижной резиденцией, которая позволила бы ему просочиться в сословие помещичьей знати. В феврале Фуке приобрёл землю и сеньорию Во, а четыре месяца спустя – часть виконтства Мелён, в подчинении которого находился Во. Новый всплеск активности по расширению земельной собственности пришёлся на 1654 год: Фуке подписал двести контрактов по малым и большим земельным участкам, на которых впоследствии была возведена его роскошная резиденция.


Сюринтендант финансов Французского королевства Никола Фуке.

   Серьёзные работы в Во начались в 1656 году. По желанию владельца с лица земли были стёрты три окрестные деревни, фермы в Жумо, Красный дом и старый замок. В 1659 году работа были в самом разгаре. Лебрен ещё не закончил оформление гостиной Муз, Ленотр завершал последние садовые работы. В это время Мазарини, готовясь к поездке в Пиренеи для подписания мира с Испанией, попросил у Фуке 150 тысяч ливров в долг. Для этого кардинал приехал в Во. Король, получивший от кардинала подробный восторженный отчёт о парках и фонтанах Во, захотел лично ознакомиться с этими красотами. 14 июля 1659 года, перед отъездом в Сен-Жан-де-Люз Людовик, Месье и Анна Австрийская тоже напросились в гости к Фуке. Как сообщал Кольбер в своих письмах к Мазарини, король хотел «посмотреть на фонтаны, которые, как наслышаны от Вашего преосвященства Их Величества, вы нашли отнюдь не лишёнными приятности. Я счёл себя обязанным быть там и распорядиться, чтобы им был подан каласьон без лишних изысков. День выдался превосходным; Их Величества остались, кажется, очень довольны местом и оказали мне честь весьма серьёзным и обходительным общением».
   19 июля 1660 года король вновь посетил Во-ле-Виконт, по возвращении из Пиренеев, где была отпразднована его свадьба с инфантой Марией-Терезой.
   Кстати, Людовик гостил у Фуке не только в Во, но и в другой, не менее знаменитой его загородной резиденции – Сен-Манде, построенной неподалеку от Венсенского замка.
   Имение Сен-Манде было излюбленной резиденцией сюринтенданта; здесь он бывал чаще всего. Чтобы находиться неподалеку от Мазарини и двора, проводившего часть лета в Венсенне, в 1654 году Фуке приобрёл в Сен-Манде сначала землю, затем дом и парк площадью в семь десятин. Это поместье, изначально весьма скромное, при Фуке полностью преобразилось. Интерьер особняка был роскошно отделан: росписью гостиных, прихожих, кабинетов, спален и библиотек занимался Шарль Лебрен, работами по дереву – Жан Ленотр, лепниной – Пьеро Сасси, скульптурой – Мишель Ангие и Пьер Саразен. Дом украшали картины знаменитых современников сюринтенданта.
   Библиотека, унаследованная Никола Фуке от отца, содержала около тридцати тысяч томов и более тысячи манускриптов, украшенных фамильным гербом сюринтенданта. При доме находились конюшни и зверинец с хищными животными. Немецкий садовник Жак Бессеман занимался садами, простиравшимися вплоть до Венсенского замка. Здесь, среди бесчисленных фонтанов, росли тисы и ели, а весной распускались тюльпаны и уникальная коллекция анеманов, которыми Фуке был обеспечен лучше, чем кто-либо во Франции.
   Только за один 1661 год расходы на благоустройство дома в Сен-Манде составило одиннадцать тысяч ливров, а расходы на содержание шесть – семь тысяч ливров.
   Но построить – это полдела. Самое главное заключалось в том, чтобы использовать всё это по назначению, то есть устраивать роскошные приёмы и производить впечатление на гостей. Сен-Манде представлял собой идеальное место, как для приёмов королевского двора, так и для более интимных трапез, в кругу семьи, друзей, единомышленников или людей искусства.
   В мае 1656 года Франсуа Ватель (1631—1671), дворецкий сюринтенданта, организовал грандиозный приём королевского двора, вызвавший восторженный отклик газетчика и стихотворца Лоре:

Цветов обильные букеты,
Биски, пирожные, паштеты,
Изысканнийшие рагу –
И пряный соус к пирогу –
Прелестны были блюда эти
На ослепительном банкете,
Где чествовали короля.

   Близость Сен-Манде к Венсенскому замку позволила сюринтенданту часто наведываться в резиденцию монарха и принимать у себя её обитателей. Иногда Людовик XIV приезжал в Сен-Манде запросто, по-соседски, как например, 11 ноября 1657 года:

Поутру на Мартынов день,
Лишь первая упала тень,
Король, чьё лестно нам соседство
(А с ним Его Преосвященство)
Изволил в Сен-Манде прибыть,
Чтоб здесь молитву сотворить.

   Но в июле 1661 года король официально объявил о своём намерении приехать в сказочное поместье сюринтенданта в Во через месяц в сопровождении свиты. На сей раз Людовик XIV не хотел быть принятым «без церемоний».
   Через месяц!.. Но отделка замка ещё не была закончена, его едва обставили. Лебрен только приступил к росписи купола большого зала. Над устройством парковых фонтанов ещё предстояло работать и работать.
   Что делать? Просить короля отменить решение? Это означало бы признаться в своём бессилии осуществить невозможное! А место скончавшегося Мазарини, о котором мечтал Фуке, всё ещё вакантно! Необходимо было любой ценой угодить королю, очаровать его, привести в восхищение. Праздник во что бы то ни стало должен был превратиться в невиданную, волшебную, ошеломляющую феерию. Правда, некоторые друзья Фуке призывали его к осторожности: ему стоило поостеречься Кольбера.
   Несмотря на нездоровье и утомлённость, Фуке взялся за организацию феерического празднества: он хлопотал с утра до ночи, вникая во все мелочи и подстёгивая свою челядь. Работа Лебрена была прервана, леса в зале разобраны. Сначала нужно было подготовить апартаменты короля и королевы-матери, чтобы Их Величества могли там отдохнуть.


Замок Во-ле-Виконт. Современная фотография.

   Заказана вереница повозок: Фуке опустошил свои особняки в Париже и дом в Сен-Манде. Мебель, посуда, хрусталь, ковры, обивочные ткани – всё было доставлено в Во. Но и этого оказалось недостаточно; надо было накупить ещё больше консолей, ценных шелков и произведений искусства; надо мчаться к «великому чародею» Джакомо Торелли, известному устроителю фейерверков, и вдохнуть в него новые идеи, подстегнуть его фантазию, ибо апофеозом приёма должен был стать ночной фейерверк.
   Фуке не хотел того, что «уже было». Он задумал поразить пресыщенных, ничему уже не удивляющихся гостей. Без театрального представления, конечно, не обойтись. Фуке заказал самому модному драматургу того времени Мольеру новую пьесу. Написать комедию, отрепетировать её менее чем за месяц, да ещё для такой публики? Невозможно! Однако и это будет сделано! Мольер принялся за своих «Докучных». А как доставить труппу в Во, где её разместить? В распоряжении актёров были предоставлены кареты, и в Менси или Мелене их уже ждали квартиры. А как же балет? Им занялся Бошан, музыку сочинял Люлли.
   Смогут ли все поспеть к сроку? С утра до вечера садовники подчищали аллеи, подрезали ветки, подстригали кусты; водопроводчики отливали свинцовые трубы для фонтанов; декораторы, повара, живописцы, столяры, землекопы, кондитеры и слуги всех рангов не имели и часа отдыха. В обширных службах замка устраивали конюшни и сараи для карет придворных. Привезли небольшие коляски – в них гости будут прогуливаться по парку, не испытывая усталости. Торелли соорудил пиротехнические приспособления, Мольер «в глубине еловой аллеи» – свой театр. За угощения отвечал Ватель. Его заботами в Во была доставлена самая изысканная дичь, редкостная рыба и тончайшие вина. 15 августа приехали мольеровские комедианты и танцовщицы; пьеса написана, кое-как выучена, к ней добавили пролог Пеллисона, чтобы в роли покоящейся в раковине нимфы могла покрасоваться Мадлен Бежар знаменитая актриса труппы Мольера. Все службы сбивались с ног; сущий улей, настоящий пчелиный рой, который ещё 17-го во всю трудился, стучал молотками, красил, торопился… и внезапно исчез.
   Днём 17 августа 1661 года в окрестностях Парижа было необычайно жарко и душно. Раскалённая земля потрескивала как перезрелый арбуз в сильных крестьянских руках. Воздух застыл словно густая, обжигающая всё живое масса. Над дорогой, которая вела из Фонтенбло в Во клубилось чёрно-серое облако пыли. Его подымали копыта сотен лошадей. Бесконечный кортеж выехал в самое жаркое время – в три часа после полудня. Окна раззолочённых карет с гербами были закрыты. Придворные задыхались в застёгнутых до шеи камзолах с накрахмаленными кружевами. Пот ручейками сбегал из-под пышных париков и причёсок. Дамы в тяжёлых платьях, вышитых золотом и серебром, не находили спасения от пыли, грязи и едкого запаха лошадиного пота, вызывавшего приступы кашля. Карету короля, словно на крыльях, несла шестерка белых лошадей. С ним вместе находились королева-мать и брат. Королевские мушкетёры и французские гвардейцы открывали процессию и замыкали её. Кортеж короля растянулся на большое расстояние.
   Вечером, когда жара немного спала и установилась приятная прохлада, длинная вереница карет въехала на парадный двор замка Фуке. Хозяин дома, разодетый в золотую парчу, вышел навстречу Людовику XIV. Сюринтендант, словно вассал в прежние века, преклонил колено перед своим сюзереном, поприветствовал его и пригласил войти в замок. Парк в одно мгновение осветился, ввысь взметнулись брызги фонтанов.
Людовик мгновенно оценил великолепие подготовки к приёму: ничего более прекрасного ему не приходилось видеть. Под взглядом короля сюринтендант смешался. Быть может, в тот момент Фуке понял, как был крайне неосторожен. Но вот король и его министр овладели собой, и праздник, результатом которого стало падение Фуке и рождение Версаля, начался.
   Изумлённый король, королева-мать и придворные в колясках проехали по центральной аллее парка, по обеим сторонам которой множество фонтанов различной высоты образовали две прохладные водяные стены. С холма гостям открывалась панорама белокаменного дворца с двумя симметричными крыльями, террасами, бассейнами, статуями, узорами из травы и цветов на фоне красного гравия. Везде были каменные белки, играющие в лапах больших добродушных львов. Гости хотели видеть всё, даже огороды и апельсиновые деревья. Затем подали коласьон который своей изысканностью и утончённостью отличался от тяжеловесных и пышных пиров Лувра.
   Было накрыто 80 столов, 30 буфетов, заготовлено 120 дюжин салфеток, 500 дюжин серебряных тарелок, 36 дюжин блюд и сервиз из массивного золота, который был поставлен на стол Людовика XIV. Этот сервиз вызвал особое раздражение королевской семьи, поскольку её золотая посуда была переплавлена для оплаты расходов на Тридцатилетнюю войну.
   За столы село сразу три тысячи человек. Восторги не смолкали. Наоборот, они усиливались, когда гости ознакомились с меню, составленным по лучшим образцам французского двора: фазаны, орталаны, перепёлки, фрукты, вина из всех провинций королевства. Эта гастрономическая роскошь обошлась Фуке в непостижимую сумму – 120 тысяч ливров.
   Встав из-за стола, все вернулись во дворец. Здесь состоялась лотерея, лучшая из возможных – беспроигрышная и с дорогими подарками: оружие, украшения, произведения искусства. Затем король со свитой направились в зелёный театр, обустроенный в конце пихтовой аллеи и освещённый сотней факелов.

Все послужило в Во усладе короля:
И музыка, и воды, и звёзды, и земля.

   В роли нимфы, сидящей в раковине, которая раскрылась в обрамлении двадцати струй воды из фонтанов, появилась Мадлен Бежар. Она очаровательно прочитала пролог, сочинённый Пелиссоном (одним из многочисленных друзей сюринтенданта), затем уступила место балету фавнов, нимф и сатиров. После этого на специальных подмостках Мольер представил свою первую комедию-балет. И, наконец, в надвинувшейся ночи, когда огни театра погасли один за другим, а гобои и скрипки смолкли, гости маленькими группами двинулись к замку. В это мгновение, когда никто уже ничего более не ожидал, с расположенного на куполе фонаря взлетело облако ракет и серпантина, разлетевшись на тысячу слепящих искр. Пока тёмное августовское небо озарялось блеском снопов сверкающих лучей и дождём искр, король покидал Во вместе со своими мушкетёрами. Выйдя на крыльцо, он холодно поблагодарил хозяина.
   – Господин Фуке, – сказал он, – ждите от меня известий…
   Великолепие Во вместо того, чтобы, как надеялся Никола Фуке, произвести на короля благоприятное впечатление, только усилило в нём чувство ревности и враждебности.
   Людовик XIV сам желал создать новый стиль, новую архитектуру и новую моду. Задумывая Версаль, он хотел, чтобы дворец стал не только предметом его гордости, но и примером для других. И вдруг один из его подданных опережает его на шаг. Построй Фуке Во на десять лет позже, король бы этого и не заметил. И тогда бы сказочная резиденция сюринтенданта финансов уже не была бы сказочной.
   К тому же на фоне роскоши Во-ле-Виконт стала очевидна относительная «бедность» королевского дома. «Самые необходимые и безотлагательные траты на содержание меня и моего дома бывали либо отсрочены вопреки всяким причинам, либо производились за счёт одних только кредитов», – писал Людовик XIV. Развлекать знать – королевское дело. Фуке присвоил себе эту прерогативу, тем самым посмел поставить себя на место короля. Он возомнил, что Во с его немыслимыми богатствами, волшебными садами, спектаклями, пирами – это государство в государстве, созданное на его деньги и населённое элитой королевства. Таким было и ощущение многих современников.
   Как подчеркнул Кольбер, «все эти здания, мебель, серебро и другие украшения были предназначены для каких-то финансистов и откупщиков, на это они тратили немыслимые деньги, в то время как здания Его Величества часто ремонтировались с запозданием из-за нехватки средств, королевские дома почти не имели обстановки и для спальни короля не нашлось даже пары серебряных подставок под поленья».


Фуке принимает Людовика XIV в Во. Гравюра М. Лелуара.

   В то время как некоторые всё ещё думали, что сюринтендант унаследует если не официальную должность Мазарини, то, по крайней мере, его положение, Кольбер уже получил от Людовика XIV приказ об аресте министра.
   Двор готовился к поездке в Нант на заседание Провинциальных Штатов, на котором король одним своим присутствием рассчитывал заставить бретонских подданных выложить круглую сумму. Всё заставляло предполагать, что именно в Нанте что-то произойдёт, ведь в этой провинции Фуке был сеньором.
   Перед отъездом король, вечно стеснённый в деньгах, постарался опустошить кассы сюринтенданта, потребовав у него денег по двум статьям: для оплаты войска и на расходы двора. Эти требования были моментально удовлетворены. Фуке, несмотря на то, что его агенты и друзья за последние месяцы постоянно предостерегали его «не верить доброму отношению и приятной мине» Его Величества, был чересчур уверен в своём могуществе и рассчитывал на свою способность распутать любые интриги. Он совершенно не обращал внимания на всё более явственно проступавшие признаки грядущей опалы. Он считал себя другом молодого государя, необходимым человеком, которого не могут и не посмеют разлучить с монархом.
   29 августа Людовик XIV и его двор покинули Фонтенбло и отправились в Нант в сопровождении гвардейцев и мушкетёров. Сначала проехали до Блуа, затем до Ансени, а на третий день – прибыли в Нант.
Королевский Совет присутствовал в полном составе, включая министров и государственных секретарей: Летелье, Кольбер, Бриенн, Лион, Фуке. Последний отправился в это путешествие без колебаний, хотя друзья и советовали ему уклониться от поездки. Незадолго до поездки, сам того не понимая, Фуке совершил роковую ошибку. Наивно уверовав в расположение короля, он продал господину д’Арле должность генерального прокурора парижского Парламента, должность, делавшую его почти неуязвимым для системы правосудия.
   30 августа Фуке прибыл в Нант совершенно разбитый и вдобавок мучимый лихорадкой. На следующий день он заставил себя пойти во дворец, чтобы поприветствовать Его Величество. Людовик XIV принял своего министра крайне вежливо, делая вид, что очень обеспокоен его здоровьем. Как не вспомнить день ареста кардинала де Реца. Десять лет назад Людовик уже проходил эту школу лицемерия.
   Фуке не обратил внимания на царившую при дворе атмосферу таинственности и натянутости. В окружении короля все перешёптывались, поспешно читали какие-то записки и тут же прятали их. Мушкетёры и гвардейцы прохаживались по коридорам дворца, а двери королевского кабинета были закрыты для всех, кроме нескольких избранных, к которым пока что относился и сюринтендант.
   Можно удивиться тому, сколько было принято предосторожностей, чтобы арестовать одного человека. Но мы в самом начале правления Людовика XIV. Это пока ещё несколько неуверенный в себе молодой человек, едва успевший усвоить политические наставления покойного кардинала. Он далек от образа «солнечного владыки», который сделает его правление символом абсолютной монархии. Робкий, не смеющий никому доверять, он не забыл беспорядков Фронды и унижений своего детства. Время анархии окончилось не так давно, и он не питал иллюзий, будто все опасности уже позади. Многие участники тех событий были ещё живы, и большинство из них находилось в окружении короля. В таких условиях арестовать самого могущественного в королевстве человека, способного мгновенно расстроить все планы противника и поднять своих сторонников на борьбу, было нелёгкой задачей.
   Сюринтендант в течение многих лет наращивал своё могущество. Он приобрёл много сторонников и почитателей в рядах бывших клиентов кардинала Мазарини. Фуке, словно могущественный феодал прошлого, располагал укреплённым лагерем на острове Бель-Иль и поддерживал его укрепления в боевой готовности. Объявление о его аресте могло спровоцировать серьёзные волнения в Бретани и других провинциях, которые были всегда готовы подняться на защиту своих привилегий против централизованной власти короля. Поэтому Кольбер, готовя арест сюринтенданта, не стал полагаться на волю судьбы: он всё тщательно спланировал и предусмотрел, вплоть до чашки с бульоном, которую должны были подать Фуке после ареста.
   Арестовать сюринтенданта и конвоировать его до места заключения было доверено лейтенанту королевских мушкетёров Шарлю де Бацу де Кастельмор, шевалье д’Артаньяну (1613—1673). Офицер остановил Фуке во дворе замка, когда тот выходил от короля, который только что любезно с ним разговаривал. Когда офицер гвардии Деклаво сказал королю о том, что его приказ выполнен, Людовик XIV вышел из своего кабинета и прошёл в караульное помещение, где в то время находилось много дворян, в том числе Тюренн, Конде, Лион и старший Вильруа – все прекрасно помнили события Фронды.
   – Господа, – громко обратился король к присутствующим, – я велел арестовать сюринтенданта. Наступило время, когда я сам стал заниматься своими делами. Я решил арестовать его четыре месяца назад. Если я откладывал исполнение этого намерения до сегодняшнего дня, то лишь для того, чтобы нанести удар в такой момент, когда он сочтёт себя наиболее почитаемым как государством, так и собственными друзьями.
От этих слов на присутствующих повеяло холодом, поскольку они наконец-то увидели истинный характер сына Анны Австрийской. Двор был подавлен энергией молодого суверена.
Кстати, не зря друзья Фуке так почитали его. «Нечасто великие мира сего, падая с вершины, не увлекали за собой многих других», – писал кардинал де Ришельё. Опальный же сюринтендант не предал своих сторонников и друзей, даже будучи в тюрьме.
   Судебный процесс над Фуке вёлся крайне несправедливо, показав, до какой степени может быть ослеплено правосудие, если оно действует под нажимом власти. С самого начала в разбирательство постоянно вмешивался Кольбер, который обо всём докладывал королю. Пункты обвинения были составлены Кольбером, его дядей Пюссором, секретарём суда Фуко, государственными советниками Лозеном и Лафоссом, советником Парламента Понсе. Дознание проводилось самым бесчестным образом, многие документы были изъяты или проигнорированы. Проинструктированные канцлером Сегье секретари записывали не все ответы обвиняемого.
   Но и Фуке отнюдь не был святым, некоторые параграфы обвинения были абсолютно справедливыми. Зачастую он путал государственную казну с собственной. Как аристократичный и склонный к некоторым вольностям большой сеньор, каковым он был, владелец Во достаточно ловко жонглировал королевскими миллионами. Правда, в то время это было нормальным явлением, когда высокопоставленные сановники наживались на службе у короля. Разве Мазарини не составил успешно своё легендарное состояние на основе общественных доходов? А Ришельё? Однако Фуке был далёк от того, чтобы быть той бесчестной тёмной личностью, которую безжалостно делало из него обвинение.
   Как считает Ю. Борисов, Фуке сам осложнил ситуацию, поскольку вторгся в интимную жизнь короля. Когда Людовик XIV увлёкся Луизой де Лавальер, Фуке, привыкший подкупать придворных дам (многие из фрейлин королевы и королевы-матери были шпионками на службе сюринтенданта), через доверенную особу предложил фаворитке 200 тысяч франков. Оскорблённая Луиза де Лавальер ответила, что никакие деньги не заставят её сделать ложный шаг. Посредница почувствовала опасность. Ответ был необычен для двора, где всё продавалось и покупалось. Сюринтенданту посоветовали опередить события и самому обвинить Луизу в вымогательстве. Фуке, подчиняясь своему необузданному темпераменту, поступил иначе. Встретив мадемуазель де Лавальер, он заговорил с ней о бесчисленных и неоценимых достоинствах её возлюбленного – короля. Луиза рассказала Людовику об этой беседе. Ревность короля оказалась слепой и жестокой. Естественно, что данный прецедент не рассматривался на суде, но о нём помнил король.
   Действия Фуке затрагивали и другие болезненно-чувствительные струны короля. В сентябре 1658 года сюринтендант купил за 1 миллион 300 тысяч ливров остров Бель-Иль в Атлантическом океане. Это бывшая монашеская обитель принадлежала семье кардинала де Реца. Крупная сделка с семьёй одного их вождей Фронды показалась окружению короля подозрительной. Правда, серьёзных укреплений на острове не было. Стояла маленькая крепость, построенная на голландский манер: донжон и четыре башни, соединённые несколькими километрами укреплений. Сервьен предложил приобрести остров Мазарини. Но кардинал, с одной стороны, избегал столь очевидной авантюры, с другой – не хотел терять контроль над стратегическим пунктом, служившим рейдом для кораблей, следовавших в Америке. Мазарини решил проблему наилучшим для себя образом: остров купил Фуке «по приказу короля».


Арест Никола Фуке.

   В середине июня 1662 года Палата правосудия, рассмотрев протоколы первых допросов, постановила, что Фуке должен быть «перепоручен»: то есть вместо того, чтобы быть заключённым по приказу короля, он отныне становился узником по постановлению Палаты. Поэтому он уже не должен был оставаться под охраной венсенских мушкетёров, и режим его содержания под стражей слегка смягчился. Ему позволили исповедоваться замковому канонику и даже разрешили передать через тюремщика несколько писем семье.
   В это время подстрекаемый Кольбером генеральный прокурор Дени Талон старался ускорить судебное разбирательство. Фуке получил право прибегнуть к помощи двух выбранных его семьёй адвокатов, мессиров Лоста и Озане, знаменитостей адвокатского мира. Собрав все душевные силы, узник принялся за составление своих «оправданий», которые преданные ему сторонники взялись тайно напечатать и распространить в Париже. Публикация состояла из пятнадцати выпусков, которые возымели огромный успех у просвещённой публики того времени.
   30 мая 1663 года по приказу короля Палату правосудия перевели в здание Арсенала. Казалось нежелательным, чтобы заключённый находился в месте, слишком удалённом от того, где заседали следователи, было решено под охраной мушкетёрской роты перевезти его в Бастилию. Последние допросы Фуке происходили в Малом Арсенале, в двух шагах от Бастилии.
   После длительного процесса палата правосудия вынесла опальному министру менее жёсткий приговор, чем ожидали король: Фуке приговорили к изгнанию. Друзья бывшего сюринтенданта от радости чуть не спалили Париж огнём своих факелов. Среди противников Фуке воцарилось глубокое уныние, смешанное с несказанной яростью. Король, получив известие о приговоре, сказал:
   – Если бы его приговорили к смерти, я позволил бы ему умереть.
   Но приговор Палаты нельзя было привести в исполнение. Если до настоящего времени Фуке охраняли очень тщательно, то это было не столько из боязни, что он убежит, сколько из-за того, что, по словам аббата Буллио, он знал «секреты государства». Не могло быть и речи об изгнании человека, который слишком много знал. Поэтому король заменил предписанное судом изгнание на пожизненное заключение. Если Людовик XIV решил преподать принцам и грандам урок, то это не должно было быть полумерой. И Фуке, уже состарившийся и измотанный, должен был провести остаток своих дней в крепости Пиньероль, на границе Франции с Италией.
   После истории с опальным сюринтендантом финансов, который пятнадцать лет провёл в заточении, больше никто не рискнул открыто соперничать с королём. А придворным, которые до сих пор не верили в то, что Людовик XIV способен взять бразды правления в свои руки, пришлось уверовать в это.

КОРОЛЬ АПЛОДИРУЕТ

   Насколько король умел карать, настолько он умел и быть великодушным. Корнель писал: «Как ты даёшь, важнее того, что ты даёшь». Людовик XIV, как никакой другой монарх своего времени, руководствовался этим правилом.
   «Он горд только с виду, – писал маршал де Бервик. – У него от рождения величественный вид, который всем внушал большое уважение, и, подходя к нему, испытывали страх и уважение; но как только начинали с ним говорить, его лицо смягчалось, у него был дар ставить собеседника сразу же на одну доску с собой».
   Людовик никогда не пользовался своим превосходством и страдал от того, что сковывал своих собеседников. Он делал всё, чтобы создать для них атмосферу, в которой они чувствовали бы себя как можно уютнее. Это хорошо почувствовал Жан Расин, которого в августе 1687 года любезно пригласили в Марли: «Он (король. – М.С.) мне оказал честь тем, что много раз беседовал со мной, я же от этого очень растерялся, я был им очарован, а от себя – в отчаянии, так как в подобных случаях не блещу остроумием, а мне бы хотелось быть очень остроумным именно в таких моментах».
   Маркиз де Данжо (1638—1720) описал визит короля к раненому в 1709 году на поле боя маршалу де Виллару (1653—1734): «Зрелище было прекрасным, здесь можно было увидеть большое количество придворных и гвардейцев, заполнивших всю галерею. Супруга маршала с сыном стояла у дверей апартаментов. Виллар лежал на небольшом диване». «Когда король приблизился к нему, Виллар склонился в самом почтительном поклоне, на который он был способен в его положении, – добавил маркиз де Сурш, – и король поцеловал его в обе щеки». Затем появился молодой маркиз де Виллар, семилетний мальчик, склонился перед Его Величеством и изящно приветствовал короля. Людовик приказал придворным удалиться и остался «в кабинете с дамами и малышом; королю принесли кресло, которое поставили в ногах маршала, чтобы король мог смотреть ему прямо в лицо, король попросил поставить ширму так, чтобы свет не мешал Виллару, – разговор, как пишет де Сурш, продолжался около двух часов, – по всей видимости, во время этой встречи было обсуждено много разных дел». Посещение короля способствовало скорому выздоровлению маршала.
   Король был одинаково обходителен не только с полководцами, министрами и принцами – людьми знатного происхождения, но и с выходцами из третьего сословия: например, с артистами и тем более с людьми, с которыми общался ежедневно, со своими слугами.


Людовик XIV, покровитель искусств. Работы Жана Гарнье.

   Последних часто связывали с монархом искренние дружеские отношения. «Король, – согласно свидетельству аббату де Шуази, – любит нежно тех, кто ему служит и находится рядом с его персоной; и если он им обещает какую-то милость, то всегда помнит об этом, пока не окажет её, и сразу забывает о ней, как только она была оказана. Он их осыпает своими милостями так, как будто они постоянно нуждаются. Если они ошибаются, он к ним относится по-человечески; а когда они ему хорошо служат, он обращается с ними как с друзьями».
   Среди болтливой толпы двора, где секреты передавались из уст в уста, только три человека, подобно мраморным статуям, умели хранить молчание: король, канцлер Поншартрен и камердинер Александр Бонтан (1626—1701). Тогда как болтуны один за другим впадали в немилость, пусть даже их имена были Вард, Бюсси-Рабютен, Лозен или Мадам Елизавета-Шарлотта, один лишь Бонтан представлял собой человека, умеющего хранить тайны. Неверно считать, что короля и его слугу связывала только большая нежность друг к другу. Это были сорок лет жизни бок об бок и душа в душу, настоящий симбиоз. В августе 1686 года, когда Людовик XIV заболел четырёхдневной лихорадкой, Бонтан тоже слег с лихорадкой на три дня. Как писал маркиз де Сурш, его хозяин «нежно о нём заботился в течение всей его болезни». Король окружил камердинера ещё большей заботой, когда 13 января 1701 года Бонтана хватил апоплексический удар. «Короля это сильно обеспокоило, и Людовик XIV приказал, чтобы ему о Бонтане докладывали, где бы он ни находился, даже если он будет у маркизы де Ментенон», – писал де Сурш.
   Через четыре дня старый слуга скончался и «о нём все сожалели, от мала до велика, и король произнёс об этом человеке прекрасные слова: "Он никогда ни о ком не сказал ничего плохого и не было ни одного дня, чтобы он кого-либо не похвалил"».
   Согласно идеалу Макиавелли, «наиважнейшее для государя – всеми силами способствовать тому, чтобы о нём шла молва как о человеке великом, ума выдающегося». Предоставим слово Расину, который хорошо знал Людовика XIV: «Вы сами, Ваше Величество, искали случаю блеснуть отвагой в том возрасте, когда Александр ещё только терзался завистью к победам своего отца. Но позволено мне будет заметить, что до Вас не бывало государя, который, будучи в летах Александра, поступками уподобился бы Августу, который, почти не удаляясь из столицы, сумел бы стяжать восхищение во всех концах света и который начал бы свой путь с того, чем мечтают его закончить наиболее примечательные властители».
   Как писал Макиавелли, «Государя почитают также, когда он истинный друг или враг, то есть когда он без оглядки принимает сторону одного против другого». Это качество короля проявлялось не только при его дворе, где он и так был полновластным хозяином и главным судьей, но и в его внешней политике. Ярким примером является позиция Людовика XIV в 1701 году, когда он, не задумываясь, принял сторону своего внука Филиппа V Испанского. И это король сделал, имея за плечами горький недавний опыт войны против всей Европы.
   Также государь Макиавелли «должен выказывать себя любителем талантов, привлекая одарённых людей, и окружал почётом тех, кто отличился в каком-либо искусстве». Этого у Людовика XIV было не отнять. Он не только «коллекционировал» таланты, щедро оплачивая их работу, но и дарил им своё расположение, которое некоторые придворные не могли добиться десятилетиями. А некоторым артистам король дарил свою дружбу. Вспомним Люлли, Расина и Мольера.
   Жан-Батист Паклен, называемый Мольером, впервые встретился с Людовиком XIV 24 октября 1658 года, когда играл в Лувре, в апартаментах королевы-матери трагедию «Никомед» Корнеля и небольшую комедию-фарс собственного сочинения «Влюблённый доктор».
   С тех пор труппа Мольера, после пятнадцати лет скитания по провинции, стала называться труппой Месье и «прописалась» в зале Пти-Бурбон, рядом с Сен-Жермен-л’Оксерруа, напротив Лувра, в зале, который через несколько лет был разрушен ради расширения королевского дворца. Именно в этом зале Людовик танцевал в «Свадьбе Пелея и Фетиды». Позже здесь были сыграны «Смешные жеманницы» (1659) и «Школа жен» (1662).
   В 1663 году Мольеру, как «блестящему комическому поэту» король назначил пенсион в тысячу ливров, на что тот ответил монарху благодарностью в стихах:

Своею ленью невозможно,
О муза, наконец, смутила ты меня;
Сегодня утром неотложно
Явится ты должна на выход короля…

   28 февраля 1664 года Людовик XIV крестил старшего сына Мольера, названного, как и положено в честь венценосного крёстного. Месяцем раньше, 29 января 1663 года, в апартаментах Анны Австрийской Мольер и король вместе участвовали в первом представлении комедии-балета «Брак поневоле»: Мольер играл, а король танцевал. Это первая комедия-балет, заказанная Людовиком XIV.


Жан-Батист Поклен, называемый Мольером, 1658 год. Работы Пьера Миньяра.

   Пожалуй, это был самый странный альянс, какой только можно себе вообразить, ещё более невероятный, чем всё, что мы встречали до настоящего момента, и ещё более далёкий от привычного нам, застылого образа, в который прошедшие века превратили Людовика XIV. Король, одетый цыганом, рядом с Мольером, Бежаром и де Бри танцевали в насквозь шутовской сцене и в бешеном ритме.
   Людовик XIV приказал Люлли и Мольеру совместно работать над спектаклем или комедией, «породнённой» с балетом. «Вдохновлённый подобным приказом», Мольер за несколько дней написал «Брак поневоле», спектакль, где комедия направляет действие. Музыкант, будь то Люлли, и танцоры, будь то король, герцог Энгиенский и маркиз де Вильруа, следовали канве, сотканной Мольером.
   Дружба Людовика XIV и Мольера была не такой, как полагают: в чём-то более неожиданной, в чём-то менее тесная по сравнению, например, с привязанностью к Расину.
   Мольер унаследовал от своего отца обязанности постельничего короля, и его появление в королевских апартаментах было обусловлено, прежде всего, этим. Хроникёр Мольера Шарль Варле Лагранж (1639—1692) писал в предисловии к сочинениям драматурга, опубликованным после его смерти в 1682 году: «Его упражнения в комедии не мешали служить королю в обязанностях постельничего, служивших поквартально, то есть три месяца в году». Согласно «Французскому Парнасу» Титона де Тийе, «Мольер всегда исполнял обязанности постельничего, и король оказывал ему милость при всяком случае. Вот свидетельство, которое я узнал от покойного Беллока, королевского камердинера, человека тонкого ума, который сочинял премилые стихи. Однажды, когда Мольер явился, чтобы стелить постель королю, Р., другой камердинер, который должен был служить Его Величеству вместе с ним, внезапно отказался стелить постель, сказав, что он не будет делать это вместе с актёром; тут Белок подошёл и сказал: "Господин де Мольер, хотите ли вы, чтобы я имел честь стелить королевскую постель вместе с вами?"
   Об этом приключении узнал король, который был очень недоволен наглой выходкой Р, и сделал ему резкий выговор».
   Притяжение, которое Людовик XIV испытывал к людям театра, особенно к Мольеру и Расину, можно считать странным и даже причудливым. Но нужно покопаться в самых необычных чертах короля, чтобы понять природу этого притяжения. Привязанность, которую монарх питал к Мольеру, Расину, Люлли, Кино, а также к меньшим величинам – к Шаплену и Скарамушу – зиждилась не только на том, что он ценил их, хоть это, несомненно, но и на том, как ценили эти профессионалы его великий талант исполнять главную роль, роль короля.
   Привязанность, несомненно, существовавшая между Людовиком XIV и Мольером, была совсем иного плана и весьма далека от тех анекдотов, которые рассказывают о пирушках, где короля и актёра сидели за одним столом. Это взаимопонимание совершенное и непринуждённое, напоминающее невидимое публике перемигивание, которым обменивались два партнёра на сцене, понимающие друг друга с полуслова.
   Написал бы Мольер своего «Тартюфа» без Людовика XIV? Очевидно, нет. Эта пьеса в самой прямой и острой манере атаковала тех, кого боялось всё королевство и даже сам король, – членов Общества Святых Даров, которым покровительствовали Анна Австрийская и принц де Конти. Чем вызвана эта комедия, от которой попахивает серой? (Это произведение разительно отличается от многих других пьес того времени. Оно больше подходит к следующей эпохе – к эпохе Просвещения. «Тартюф» хорошо встаёт в один ряд с «Женитьбой Фигаро» и «Простодушным».) Ничем, если только эта атака не руководилась издали королём. Броссет писал, что «когда Мольер сочинял "Тартюфа", он читал королю первые три акта». Немыслимо, чтобы Людовик XIV не знал всего, что эта комедия содержит; трудно предположить, чтобы он этого не утвердил. Когда через несколько лет архиепископ парижский де Перификс де Бомон, престарелый воспитатель короля, наложил свой запрет, можно ли допустить, чтобы Мольер немедленно не впал в немилость и чтобы король не был вынужден публично его осудить? Но что мы видим? Труппа Мольера, которая тогда ещё носила название труппы Месье, стала труппой короля с пенсионом в 6000 ливров. Пьесу запретили играть на публике, но король терпел то, что «Тартюфа» частенько читали в частной обстановке. Причём не редко среди публики находились принцы, Месье; «Тартюфа» показывали кардиналу Чиги, папскому легату, который остался очень довольным.
   Людовик XIV дождался смерти матери, чтобы страсти улеглись, и тогда, 5 февраля 1669 года, он разрешил премьеру «Тартюфа» в пяти актах. То, что Мольер играл роль скрытого рупора политической мысли Людовика, кажется сегодня очевидным, считает Ф. Боссан.
   А что Расин? Ни Вольтер с Фридрихом II, ни Дидро с Екатериной II, ни Пушкин с Николаем I, ни Мериме с Наполеоном III не наслаждались столь дружеским, непринуждённым общением, которым Расин одаривал Людовика XIV. Представим себе обычаи того времени, когда всё было регламентировано и иерархизировано, когда мадам де Севинье приходила в экстаз от того, что король обменялся с нею тремя фразами на представлении «Эсфири», когда герцог де Сен-Симон, пэр Франции, не мог сдержать восторга от счастья держать подсвечник при утреннем выходе короля. В этом контексте посмотрим «Французское государство» за 1694 год:
   «Выход короля. Господин де Шапле и господин Расин входят без доклада».
   Иначе говоря: без того чтобы церемониймейстер не входил к монарху, после того как поскребутся в двери королевских покоев, и не спрашивал на ухо, может ли такой-то войти. Один из таких церемониймейстеров, Руссо, никогда не мог добиться этой великой привилегии. «Он всегда завидовал мне, – писал Расин, – закрывающему двери перед его носом, когда я входил к королю».


Мольер обедает с Людовиком XIV.

   Королевский чтец, ординарный дворянин, «советник короля, царствующего дома Франции и финансов» (таков его титул), Расин в то время помещался в комнате, настолько близко к апартаментам монарха, что после его смерти принцессы крови спорили, кому она достанется. Когда Людовик XIV болел, Расин обосновывался непосредственно в его покоях – честь, которую он разделял с Робером де Визе, гитаристом. Что читал Расин? Маркиз де Данжо писал: «4 февраля 1696 года. Король эту ночь почивал очень хорошо, и Расин, читавший ему "Жизнь Александра", имел очень мало времени для чтения».
   В 1665 году, когда Расину было двадцать шесть лет, он не был столь приближён к королю, однако уже присутствовал при пробуждении Людовика XIV. Здесь Расин впервые встретил Мольера. Расин уже пользовался благосклонностью наперсника короля графа де Сент-Эньяна. Что нужно было для этого написать?
   «Оду на выздоровление короля». Хвалебные стихи «Славный среди муз». Мольер, Сент-Эньян и «Славный…» оказались вместе, перемешанными в одном из его писем к другу аббату Ла Вассеру, датированном сентябрём 1663 года: «"Славный" принят достаточно благосклонно. Граф де Сент-Эньян нашёл стих очень хорошим. Он затребовал другие мои сочинения и вызвал меня самого. Я должен завтра идти его приветствовать. Я не встретил его сегодня при утреннем выходе короля, но я встретил там Мольера, которому король воздал достаточно похвал, и я был очень рад за него; он тоже был очень доволен, что я при этом присутствовал».
   Расин, который был младше короля всего на год, слыл настоящим острословом. Он подмечал за Мольером – своим другом – эту мелкую самодовольную, тщеславную мысль: мысль о том, что королевские похвалы ему слышит другой литератор. Что за манера переадресовывать себе честь, оказанную другому. Он сам буржуа из Лаферте-Милон, лишь недавно перешагнувший двадцатилетний рубеж, но уже присутствовал при утреннем выходе короля. Он ещё ничего не написал, кроме нескольких стихотворений, даже не написал ещё «Фиваиду», которую позже сыграл Мольер. Это случилось через и три месяца, но он уже бросал пики и дротики. Он топал ногами, бил копытом, дрожал от нетерпения и амбиций, он подкалывал и подзадоривал... Он трезво видел, хорошо умел угадывать. Дар истинного карьериста – видеть далеко вперед. Именно благодаря этому дару ясновидения и родилась та тесная связь, которая завязалась между ним и королём и которая позднее сделала его самого ближайшим к Людовику XIV литератором.
   Расин сумел увидеть в короле сентиментального мечтателя, наделённого богатым воображением. Он создал трагедию, целиком выдержанную в героическом духе романов, которые король читал во время влюбленности в Марию Манчини и которые составили сердцевину его литературного образования. Людовик XIV уже любил мадемуазель де Лавальер, но романтический образ, с которым он себя идентифицировал, не изменился. Гораздо позднее те же образы вернулись, набросив флёр на предписания суровой мудрости, которым король начал следовать в зрелом возрасте в обществе мадам де Ментенон. И Расин всегда был рядом, читал ему.


Жан Расин.

   Вот что писал 26-летний Расин 27-летнему Людовику XIV в конце письма-посвящения к трагедии «Александр»: «И я предвижу, что по мере того как будут созревать мои способности, Вы, Ваше величество, увенчаете себя новыми лаврами. Быть может, став во главе армии, Вы позволите нам завершить сравнение между Вами и Александром и присоедините славу завоевателя к уже приобретённой Вами славе мудрейшего монарха в мире. Тогда то и придётся Вашим подданным со всем усердием приняться за описание Ваших великих деяний. Да не будет у нашего государя причин сокрушаться подобно Александру, что среди его присных некому оставить потомкам память о его добродетелях».
   Это было время, кода Людовик XIV ещё не присоединил Соединенные Провинции, не взял Маастрихт, не потопил испанский флот в Палермо. А Расин ещё не написал ни «Андромахи», ни «Федры», ни «Аталии». Он едва начал свою драматическую карьеру. Но в посвящении к «Александру» он будто уже задумал историческое описание перехода армии короля через Рейн и его деятельность автора трагедий, едва начавшее, будто бы становится второстепенное эпизодом службы монарху.
   Жан-Батист Люлли (1632—1687) работал для короля тридцать три года. Он сочинял для него танцы, представлял его во всех мыслимых мифологических и легендарных формах. Он написал музыку двадцати придворных балетов, в которых танцевал Людовик XIV. Он создал для короля-танцора великолепнейшее произведение, посвящённое Аполлону. Он помог королю создать на сцене несравненно величественный образ Короля-Солнце.
   Людовик стал крёстным отцом старшего сына своего музыканта, после того, как лично подписал брачный контракт. Он создал для него Королевскую Академию музыки. Он дал ему материальные, финансовые и моральные средства для постановок своих произведений, которых за всю историю ещё не имел в своём распоряжении ни один музыкант. Это больше того, что Вагнер (1813—1883) когда-либо получал от Людвига II Баварского (1845—1886, король Баварии с 1864 по 1886 годы), который во многом старался походить на Людовика XIV. И своим отношением к искусству и строительствам в частности. Людовик XIV, как ни один правитель до него, следил за сочинением всех крупных произведений Люлли от выбора сюжета до репетиций и не уставал смотреть шесть, восемь, даже девять представлений подряд. Король прощал своему музыканту все выходки, дерзкие слова, чудовищные требования. Он закрывал глаза на худшее – на склонность Флорентинца к «итальянской любви».
   В 1685 году Людовик XIV девять раз видел «Роланда» Люлли. Но уже в следующем году официального разрешения на представление «Армиды» в Версале не было дано, её дали в апартаментах дофина в концертном исполнении – четырежды. На них король так и не появился. Было намечено прослушивание в его собственных апартаментах, но оно не состоялось.
   В следующем году «солнечный музыкант» тяжело заболел. Он дирижировал по случаю выздоровления короля в церкви Фельян на улице Сент-Оноре исполнением Te Deum, и сильно ударил себя по кончику ступни тростью, которой отбивал такт. На маленьком пальце образовался нарыв; болезнь из-за недостаточно энергичного лечения перешла в гангрену, от которой Люлли и умер 22 марта 1687 года, пятидесяти трёх лет от роду.
   Как писал Р. Роллан, пока любимый композитор Людовика XIV не утратил надежду на выздоровление, он сохранил лукавый склад ума, как это видно из анекдотов того времени. Духовник Люлли согласился дать ему отпущение грехов лишь на том основании, если композитор бросит в огонь всё, написанное им для его новой оперы «Ахилл и Поликсена»; Люлли подчинился с христианским смирением; он велел передать священнику партитуру, и тот сжёг «дьявольскую» рукопись. Люлли как будто стало легче. Один из принцев, навещавших его, узнал про этот назидательный поступок.
   – Ну что, Батист, говорят – ты бросил в огонь свою оперу? Ты сошёл с ума: поверил бредням какого-то янсениста и сжёг прекрасную музыку?
   – Успокойтесь, монсеньор, успокойтесь, – шепнул ему на ухо Люлли. – Я хорошо знаю, что делаю: у меня есть копия.
  Вскоре наступил рецидив болезни.
   «Опасная болезнь, поразившая меня, не может помешать моей работе, и горячее желание вовремя закончить то, чего желает Его Величество, заставляет меня забыть опасность, которой я подвергаюсь. Но что меня смущает, Сир, после стольких попыток поспешить предложить вам новые сочинения? Ваше Величество не расположено слушать… Только вам, Сир, я хочу посвятить все произведения моего гения. Я не могу стремиться к меньшей награде, нежели слава Вашего Величества, я ни во что не ставлю всё остальное в мире. Простите, Сир, что в нетерпении, в каком я нахожусь, предлагаю вам эту оперу», – писал Люлли своему королю.


Жан-Батист Люлли.

   Король был верен тем, кто разделял его образ мыслей и не ошибался. Он по достоинству ценил таланты Буало, Ардуэна-Мансара, Лебрена, Ленотра. Эти артисты делали всё для того, чтобы Франция прослыла законодательницей моды и искусств.
   Артисты, которых ценил и любил Людовик, имели одну общую черту: дар воплощать в мраморе, красках, парковых баскетах то, что король хотел бы сказать о себе, а значит – о Франции и её величии. Каждое произведение искусства Великого века можно расценивать как часть детально продуманной репрезентативной программы, которую прописали Людовик XIV и Кольбер. Они понимали, что никакая власть не может чувствовать себя уверенной, пока о ней говорят плохо.
   В начале самостоятельного правления Людовика XIV был озабочен оппозиционными настроениями среди интеллектуальной элиты королевства – среди учёных и литераторов. Этой оппозиции король и решил противопоставить новую картину мировоззрения, за формирование которой он принялся вместе с многочисленной командой талантливых артистов.
   О чём писали в 50—60 годы XVII века?
   Герцог де Ларошфуко в своих «Максимах» критиковал внутреннюю политику Французского королевства. Граф де Бюсси-Рабютен в «Любовной истории галлов» делал недвусмысленные намёки на любовные похождения не только принцев и придворных, но и короля. Даже Корнель, этот апологет королевской власти, в своих трагедиях обращал внимание зрителей на тяжёлое положение дворянства (а порой – и народа). Лафонтен, верный друг Фуке, высмеивал в баснях современную ему французскую действительность.
   Людовик XIV, нуждающийся в литературе совсем иного рода, поручил Кольберу поддержать лояльных ему поэтов, писателей, драматургов, тех, кто в своих сочинениях поднимали бы авторитет королевской власти во Франции и за границей. Ещё раньше важность этого понял кардинал де Ришельё, который тоже щедро поощрял «своих» авторов.
   Чтобы выполнить просьбу монарха, Кольбер решил создать Малую академию, возглавить которую доверил престарелому поэту Жану Шаплену (1595—1674), находившегося тогда в зените славы. Шаплен был признанным теоретиком литературы. Его эпическая поэма «Девственница, или Освобожденная Франция» пользовалась огромной популярностью. В «Письме о правиле двадцати четырёх часов» (1630) и в двух «Рассуждениях о поэзии» (1635) Шаплен обосновал главные принципы Классицизма, ярым защитником которого являлся. Именно с поэтики Шаплена началось распространение идей Классицизма за пределами Франции. К тому же Шаплен был ревностным сторонником королевской власти. Кольбер часто встречался с ним в Лувре и беседовал о литературе, и на одной из таких встреч был составлен список членов Малой академии, тех, кто должен был заняться повышением авторитета короля и королевской политики. Помимо Шаплена в него вошли аббат Бурсе, аббат Кассань и Шарль Перро.
   Вскоре о короле все драматурги и поэты, даже не состоявшие в Малой академии, стали слагать стихи и оды, писать трагедии и комедии. Также Людовик XIV вдохновлял художников и скульпторов. Даже для искусства садовника Ленотра вдохновителем и очень часто соавтором выступал главный заказчик – король. Люди искусства много писали о короле – покровителе культуры и искусств.

Сегодня в те края зовет вас Август новый,
Где Сены льется ток,
Покиньте для него, о Музы, бирюзовый
Божественный чертог!

   Э. Канетти сравнивает идеального политического лидера с дирижёром, что очень уместно, когда говоришь о Людовике XIV, короле, который выбрал своей эмблемой небесного дирижёра – Солнце. «Зорким взглядом он охватывает весь оркестр», – разве Солнце не всё видит. «Он всеведущ, ибо если перед музыкантами лежит только из партии, то у дирижера в голове или на культе вся партитура», – а разве королевскому Солнцу, которое сосредотачивает вокруг себя весь процесс управления не это свойственно. «Мгновением руки он разрешает то, что происходит, и запрещает, то, что не должно произойти», – эту власть можно сравнить с властью всесильного Аполлона.
   Макиавелли предложил правителям своего времени образ идеального государя; Людовик XIV описал в «Мемуарах» своего «государя», руководствуясь собственным опытом. Макиавелли писал для тех, кто будет управлять им, а Людовик XIV – тем, кто будет править после него. А своему государству король желал только добра. «Я умираю, а государство остаётся», – сказал Людовик XIV на смертном одре.