ПАРИЖ В XVII ВЕКЕ

Париж стоит мессы.
Генрих IV

   Чтобы войти в столицу своего королевства, Генриху IV пришлось не только вновь принять католичество, но и выложить перед парижским губернатором Шарлем де Коссе, герцогом де Бриссаком (1562—1626) 200 тысяч экю. Современник Генриха IV Мишель Монтень (1533—1592) назвал Париж «славой Франции и одним из лучших украшений мира». Каким было это «украшение мира» в первой половине XVII века, и как город изменился с приходом к власти Людовика XIV?
    Сначала предлагаем совершить прогулку по столице Французского королевства 30-х годов XVII века. Уже у крепостных стен Парижа чувствуются тошнотворные запахи, исходящие из канав, переполненных отбросами – беда любого большого города того времени; так пахли и другие европейские столицы. Минуя эту беспрестанно увеличивающуюся трясину, так не вяжущуюся с гербом главного города королевства, на котором изображён серебряный корабль, легко плывущий по лазурной волне («Качает его, но он не тонет» – гласит латинский девиз на гербе), оказываешься возле городских ворот, где в беспорядке толпятся повозки торговцев, почтовые кареты и дилижансы. В соответствии с королевскими эдиктами привратники должны проверять документы, чиновники – получить городскую ввозную пошлину, и лишь после этого путь в Париж открывается.
    В лабиринтах улочек в центре старого города, почерневшие и увитые плющом массивные здания с высокими башнями, угловатыми бойницами и стрельчатыми арками соседствуют с покосившимися домишками. Каменные дома по карману далеко не каждому парижанину. В застройке города того времени преобладают старые фахверковые дома, заселённые от подвала до чердака. Здания стоят столь плотно друг к другу, что можно перепрыгнуть с крыши на крышу. Узкие улочки шириной в полтора – три метра из-за крутых высоких крыш и почти смыкающихся зданий очень темны, и их жителям нередко приходится зажигать свечу среди бела дня. Насколько неудобна и даже опасна теснота парижских улочек, можно судить по трагической гибели короля Генриха IV (14 мая 1610 года). Убийца короля Франсуа Равальяк (1578—1610) вскочил на подножка открытой королевской кареты (стекла вставлять в окна карет стали лишь с 70-х годов XVII века; правда, в случаи с каретой Генриха IV не совсем уместно говорить об окнах), когда та сцепилась спицами с нагруженной сеном телегой на улице Феронри, а разъехаться не было никакой возможности. Самая красивая улица столицы – улица Сент-Антуан, пересекающая аристократический квартал Марэ с запада на восток, от Ратуши к Бастилии, – она и самой широкой. Номеров на домах нет, поэтому для того, чтобы найти нужный дом, люди вынуждены ориентироваться по вывескам на домах и архитектурным особенностям зданий.
    Грязь парижских улиц, как отмечают современники-острословы, так же знаменита, как и «сифилис Руана». Знаменитый адвокат XVII века и историк Парижа Анри Соваль (1623—1676) сетует на то, что нет в мире города грязнее, чем столица Франции: «Грязь его чёрная и зловонная, а зловонье это, невыносимо для иностранцев, настолько прилипчивое, что чувствуется на несколько лье вокруг». Летом эта отвратительная магма превращается в чёрную, жирную пыль, в рассадник смертоносных бактерий. Пятнадцать тысяч лошадей и регулярно прогоняемые по улицам стада усугубляют ситуацию: вдоль улиц текут вонючие потоки, особенно чудовищный запах распространяется во время дождя.


Лувр в XVI веке.

   Уже с раннего утра город наполняется шумом, на который наслаивается адский грохот тянущихся из портов Сены повозок с дровами, углём, сеном и винными бочками. Мелькает рабочий люд в больших, надвинутых на уши шляпах, носильщики тягают на скрещенных жердях громадные кули, мешки и бочонки. То там, то здесь скачут всадники, привлекая внимание служанок и торговок, или прогрохочет, опрокидывая лотки и срывая вывески, многоместный дилижанс.
    Своего апогея торговый шум достигает на Сен-Жерменской ярмарке, где собирается цвет парижской ремесленной аристократии – галантерейщики, скорняки, суконщики, золотых дел мастера, бакалейщики… Степенные негоцианты в пышных кафтанах и просторных штанах из тёмного сукна, в шерстяных чулках с подвязками, раскладывают на прилавках кольца, серьги, пелерины, манто, гобелены, зеркала. Крупные коммерсанты съезжаются сюда со всех городов Франции и из-за границы; португальцы продают амбру и тонкий фарфор; турки предлагают персидский бальзам и константинопольские духи, провансальцы торгуют апельсинами и лимонами. Чего здесь только нет: марсельские халаты и руанские сукна, голландские рубашки и генуэзские кружева; фландрские картины и алансонские бриллианты, миланские сыры и испанские вина, богато отделанные виры; на каждом шагу наталкиваешься на продавцов сладостей. Особой популярностью у парижан пользуются вафли. В питейных домах, богато украшенных зеркалами и люстрами, выпивают сотни бочек глинтвейна и мускатного вина. Заглядывают сюда и любители понюхать или покурить табак, который уже начал входить в моду. В изобилии на ярмарке и игорные дома.
    Большие возможности для любителей бесплатных зрелищ предоставляет Новый мост, выделяющийся белизной башен и перил. Перед мостом стоит бронзовый конь, с высоты которого бронзовый король Генрих Великий созерцает движущуюся у его ног толпу. Этот мост, построенный в 1604 году архитектором Андре де Серсо по приказу Генриха IV, служит главным путём сообщения между берегами Сены. С окончанием Религиозных войн первый король из династии Бурбонов, любивший Париж, сразу занялся его украшением. Красота виделась королю в гармонии и неком единообразии; поэтому он хотел, чтобы город получил своё новое лицо, был выработан единый стиль. И Новый мост стал одним из символов правления Генриха IV. На мосту король запретил сооружать дома (в предыдущие эпохи это было обычной практикой), чтобы не загораживать вида на реку, а по краям его проложили тротуары в целях безопасности движения. Такого в Париже ещё не видели.
    Овдовев, Мария Медичи (1575—1642) велела поставить у Нового моста памятник покойному мужу, который стал первым во Франции. Бронзовый конь для статуи был отлит в Италии и преподнесён в подарок великим герцогом Тосканским. Главный придворный скульптор Франквиль исполнил барельеф на пьедестале.
    Как и на ярмарке на Новом мосту ведётся такая бойкая торговля, что рябит в глазах и звенит в ушах. Вращается тут как «колесо фортуны», вокруг которого толпятся дезертиры, бежавшие из армий; ремесленники, потерявшие работу; крестьяне, покинувшие свои деревни из-за голода; маргиналы, ротозеи, сводницы и публичные девки. Это излюбленное место цирюльников и зубодёров, уличных хулиганов и аптекарей-шарлатанов, продающих всевозможные мази, пластыри, чудесные лекарства, спасающие, в том числе и от гибельного влияния космических явлений – комет и солнечных затмений.
    Чем дальше улицы уходят от центра города, тем чище, шире, тише и элегантнее они становятся. На них можно встретить внушительные особняки с дворами и садами. Например, знаменитый особняк маркизы де Рамбуйе (1588—1665), построенный по её собственному проекту на улице Святого Фомы. Неподалёку от него – резиденция французских королей Лувр.
    К началу XVII века парижская королевская резиденция оставалась в большей степени средневековой крепостью, нежели строением, достойным государей эпохи Возрождения. За время Религиозных войн Лувр обветшал и выглядел нежилым. Когда Генрих IV впервые привёз в этот опустевший и практически необставленный дворец свою вторую жену, та сочла это очередной шуткой мужа-весельчака. Королева Франции была вынуждена временно обосноваться в соседнем дворце Тюильри, построенном её двоюродной бабкой Екатериной Медичи (1519—1589, королева Франции с 1647 года) и соединённый с Лувром большой галереей. Так и не полюбив Лувр, Мария Медичи стала подыскивать место для строительства собственного дворца, достойного французской королевы.


Лувр в начале XVII века.

   Её взгляд устремился на левый берег Сены, где тогда было достаточно свободного места. Мария Медичи выкупила особняк герцога Люксембурга и принялась скупать окрестные земли, что не обошлось без «пограничного» конфликта с монахами, чьи монастыри находились по соседству. Рядом с особняком, впоследствии получившим название Малого Люксембургского дворца, королева велела архитектору Саломону де Броссу (1571—1626) выстроить Большой Люксембургский дворец в итальянском стиле. Работы начались в 1615 году и продолжались одиннадцать лет, но результат того стоял. Бросс работал в типичной французской манере, однако, идя навстречу требованиям заказчицы, добавил и элементы флорентийского стиля (кольчатые колонны, выступы и тосканские капители). Арочная галерея обнимает великолепный квадратный двор, сходясь у монастырского крыльца с куполом. Южный фасад дворца украшен большим фронтоном и красивой террасой с балюстрадой. Помимо этого архитектор добавил два элегантных патио с французскими клумбами.
    Роскошный парк перед дворцом устроен на французский лад, по стройному и симметричному рисунку; в центе располагается большой восьмиугольный бассейн, из-под деревьев в боковых аллеях выступают мраморные статуи. Бывшие сады и огороды монахов дополнили собой парк, придав ему очарование загородной резиденции. Рядом с дворцом зашумел фонтан, изображающий выползающего из пещеры дракона. Вызванный из Антверпена Рубенс (1577—1640) создал серию из двадцати четырёх аллегорических полотен, повествующих о жизни Марии Медичи во Франции, для украшения парадных залов (королева задумывала заказать знаменитому живописцу и серию картин о правлении Генриха IV, но это не удалось).
    Король Людовик XIII, продолжая дело покойного родителя по преображению своей столицы, занялся перестройкой Лувра: он там живёт, и его свите тесно. В самом деле, даже в бытность его дофином в его личном услужении находилось 224 человека, а общее «население» Королевского дома Франции превышало две тысячи человек. Площадь жилых помещений Лувра увеличили в четыре раза, остатки ненужных средневековых построек – снесли. Зловонный ров, в который сбрасывали нечистоты, – засыпали. В Большой галереи разместили Монетный и Печатный дворы, а Квадратный двор Лувра принял законченный вид, увенчавшись Павильоном с часами.
    Неподалеку от сада Тюильри, помещается псарня и зверинец Людовика XIII. У этого короля – большого любителя охоты – целая свора собак – борзых, спаниелей, догов, волкодавов, вольер для ловчих птиц – соколов, ястребов, кобчиков, сорокопутов, а также кролик, обезьянки, хамелеон, учёная коза, приобретённая за двадцать шесть экю, и даже верблюд, подарок герцога де Невера.
    Неподалеку от Лувра стоится новый дворец кардинала де Ришельё. Главный министр Людовика XIII задумал его как величественный памятник, призванный прославить его и его деяния. Сквозь леса уже можно увидеть главный фасад дворца, который выходит на улицу Сент-Оноре и представляет собой длинный ряд арок, украшенных корабельными кормами и якорями. Тем самым хозяин дворца хочет напомнить прохожим о звании главнокомандующего флотом, которое он носит.
    Строительство своей парижской резиденции Ришельё задумал ещё в 1624 году, когда только пришёл к власти. Однако к работам преступил лишь четыре года спустя. И надо заметить, в строительных лесах дворец находился до самой смерти своего хозяина (1642). Дворец строился в форме литеры «H». Кардинал-герцог кропотливо скупал все близлежащие земли и строения, потом сносил их, чтобы украсить и расширить здание дворца и парк. В последние два года жизни Ришельё к восточной части пристроили библиотеку, а на северо-западе – зал для спектаклей с машинами. Он был торжественно открыт в 1641 году представлением трагедии «Мириам», автором которой был сам Ришельё.


Пале-Рояль при Людовике XIV.

   Помимо своего дворца кардинал де Ришельё поручил архитектору Жаку Лемерсье (1585—1654) полностью перестроить здание университета Сорбонны, где будущий кардинал обучался богословию. Работы начались в 1629 году и завершились только в 1642-м. Обновлённое здание представляет собой прямоугольник из четырёх больших павильонов под серыми шиферными крышами, с высокими окнами на третьем этаже. Лемерсье перестроил даже часовню при Сорбонне, украсив университетскую церковь оригинальным фасадом с двумя рядами коринфских колонн и элегантным куполом. Кстати, с тех пор и до сего дня помещение старейшего парижского университета никаких существенных изменений не претерпело.
    На западе от Лувра можно натолкнуться на Шатле – большое мрачное здание с высокими стенами, незатейливыми башнями и узкими сводами, когда-то служившей главной опорой парижской крепости, а сейчас это учреждение городской полиции и суда. Под липкими от сырости и пахнущими болотом сводами взад и вперёд шныряют судейские чиновники. Днём здесь можно встретить купеческого старшину, спешащего к расположенной чуть далее городской ратуше. На нём ярко-красное платье с поясом, пуговицами и шнурами, на голове – маленькая шапочка (ток), наполовину красная, наполовину коричневая. Он спешит, чтобы в сопровождении других представителей парижского муниципалитета отправиться на улицу Сен-Дени приветствовать королевскую особу, куда вслед за этой процессией потянутся старшины ремесленных цехов в пёстром одеянии, чтобы достойным образом представить свою корпорацию и выразить преданность и почтение Божьему помазаннику. Сен-Дени – это наиболее почётная улица Парижа, по которой проезжают государи и высокопоставленные иностранные гости, высокородные новобрачные и военные триумфаторы.
    Королевская площадь (Пляс-Рояль, ныне площадь Вогезов), автором которой тоже был Генрих IV, вместе с прилегающими к ней улицами составляет самую красивую часть Парижа. После того как Новый мост был закончен, король продолжил воплощение своего плана по преобразованию Парижа в жизнь. В 1607 году на западной оконечности острова Сите заложили треугольную площадь Дофина, названную в честь королевского первенца, будущего Людовика XIII. Дома на ней одинаковой архитектуры, из розового камня, облицованные ложным белым кирпичом. Одновременно началось и строительство Королевской площади на правом берегу Сены, сразу задуманной как единый ансамбль. Руководил работами Серсо. Тридцать шесть одинаковых трёхэтажных домов с розово-белой облицовкой, с арочной галереей внизу и скрытыми садами позади, с островерхими серыми крышами, крытые скаты которых прорезаны слуховыми оконцами, а кое-где украшены изящными башенками с часами и колоколом, образуют симметрическое каре; павильон Короля на южной стороне противостоит павильону Королевы.
    И пусть никого не смущает расположенное рядом с Королевской площадью массивное и грозное здание с бойницами и пушками, обращёнными в сторону города – Бастилия. Хотя Королевская площадь, с её аллеей, клумбами и павильонами, несколько скрадывает грозный вид средневекового замка-тюрьмы. Рядом с площадью образовался аристократический квартал: придворные вельможи, желая быть ближе к своему королю, начали строить себе отели неподалеку, и в скором времени квартал Марэ стал самым изысканным и элегантным в столице. Большие особняки из красного кирпича с белым каменным бордюром и темно-голубыми черепичными крышами, с высокими окнами и просторными крутыми входами. Там заселяются послы, высшие судейские чиновники и финансисты, учёные, художники, писатели, а также иностранные государи, бывшие гостями столицы Французского королевства.
    Свои резиденции в столице королевства имеют не только вельможи и чиновники, но и крупные монастыри; в них останавливаются братья-монахи, приехавшие в Париж по делам. В городе великое множество церквей – Людовик XIII отличается благочестием; при нём было заложено несколько церквей, в том числе церковь Святого Людовика на улице Сент-Антуан, которую строили с 1627 по 1641 год.
    Многие парижане не стремятся к осёдлой жизни и не имеют собственных домов, а кочуют из квартала в квартал, снимая жильё на определённый контрактом срок.


Колоннада Перро, главный вход в Лувр. Современная фотография.

   Чтобы облик Парижа накануне рождения Людовика XIV был завершённым нельзя ни сказать о преступном мире французской столицы. Знаменитый Двор чудес даёт приют ожесточённой черни, умирающей с голоду. Это сотни – тысячи бродяг, воров, душегубов, публичных девок и попрошаек, которые днём предпочитают оставаться в своих норах, а с наступлением темноты – выползают на улицы Парижа, превращая их в свои охотничьи угодья. В Париже XVII века каждый день совершается ни один десяток преступлений. Ги Патен писал, что народ здесь крадёт и убивает денно и нощно. Бродяги и нищие составляли семь процентов населения столицы.
    Отношения Людовика XIV с его столицей являются одной из популярных тем в историографии. Некоторые историки до сих пор пишут о том, что король переехал в Версаль, потому что, мол, не любил Париж, который заставил его страдать в годы Фронды (1648—1653). Правда, при этом забывается, что окончательно двор переехал в Версаль лишь в 1682 году. Правда, до этого достаточно длительный период проведя по большей части в Сен-Жермен-ан-Ле. Но всё-таки до 1666 года Людовик XIV больше всего жил в Париже.
    Гражданская война, пришедшая на пору детства Людовика XIV, на самом деле стала тяжёлым испытанием, как для маленького короля, так и для самого Парижа. Людовик был свидетелем того, как десятки – сотни разгорячённых парижан ночью ворвались в его спальню. За два года до этого он тайком, словно уличный воришка, бежал из своей столицы среди ночи. Специалисты считают, что период мятежей в Париже отразился и на здоровье короля: у Людовика XIV развилась охлофобия (боязнь толпы), от которой он не смог избавиться до конца своих дней. Но разве можно утверждать, что это воспитало ненависть к Парижу, скорее уместнее говорить о том, что король боялся повторения кошмаров Фронды, то есть мятежа и гражданской войны.
    Тем более, что в такой слабой защищённости королевской семьи скорее стоит винить не Париж вообще, а Пале-Рояль, бывший Пале-Кардиналь, дворец, завещанный умирающим кардиналом де Ришельё Людовику XIII. Дело в том, что когда кардинал достроил свою парижскую резиденцию, на какое-то время она стала самым современным и уютным дворцом столицы. Тем более, что к Пале-Кардиналь прилегал просторный парк, разбитый по приказу его первого владельца. Учтя все эти неоспоримые преимущества дворца покойного министра перед Лувром, именно туда после смерти Людовика XIII и решила переехать королева-регентша Анна Австрийская с сыновьями. Пале-Рояль, построенный в центре города, нисколько не похож на крепость, в отличие от того же Лувра (до строительства Колоннады Перро, главный вход в Лувр будет через подъёмный мост; кстати, именно на этом месте в 1617 году и был убит Кончино Кончини). Поэтому кардинальский дворец легко окружить, и как показал опыт, его даже можно захватить без особого труда. Отчасти и поэтому, как только в Париже установилось спокойствие, Анна Австрийская настояла на возвращении королевского семейства в Лувр (но не стоит пренебрегать и тем доводом, что королева любила эту резиденцию и была к ней очень привязана), в котором Людовик XIV впоследствии провёл восемь лет.
    Если бы Париж был для короля настолько невыносимым, разве смог бы он жить в Лувре столь долго? В историографии существует мнение, что Людовик XIV поступил так из деликатности по отношению к своей матери, которая была очень привязана к старой резиденции. Но если бы Людовик питал отвращение к своей столице – как часто об этом заверяют историки, – разве он дождался бы смерти Анны Австрийской, чтобы переехать в Сен-Жермен-ан-Ле? Вряд ли. Ведь ему ничего не мешает жить в любой загородной резиденции и время от времени навещать мать.
    Что на самом деле не любил король, так это многочисленные парижские толпы. Ему больше по нраву дисциплинированные парады войск Королевского дома. Также он не выносил тесные, ограниченные пространства, где мало воздуха; увы, но Лувр, со всех сторон окружённый городскими пейзажами, не отвечал представлениям короля о комфорте. Тем более, что в Лувре стало катастрофически не хватать помещений для королевского окружения, которое стало более многочисленным, чем при предшественниках Людовика XIV. А ведь король приветствовал расселение придворных под одной крышей с собой. Он прекрасно усвоил урок Фронды и предпочитал держать принцев и аристократов рядом с собой, чтобы лучше их контролировать. Увы, но Лувр, а значит и Париж, больше не подходил для осуществления его замысла. Даже Кольбер не сразу это понял, уверовав в серьёзность намерения короля перестроить Лувр, для чего во Францию был приглашён самый знаменитый архитектор того времени Джованни Бернини (1598—1680). Да, король вроде был озабочен перестройкой своей парижской резиденции, однако он уже всё больше думал о Версале.


Нотр-Дам де Пари в XVII веке.

   Людовик XIV любил свежий воздух, он, будучи человеком крепкого здоровья, спал с открытыми окнами (впоследствии от этого очень страдала мадам де Ментенон, плохо переносившая холод и болевшая ревматизмом). Поэтому Людовик и приказывает оборудовать для себя апартаменты в соседнем с Лувром Тюильри. Там монарх мог хотя бы смотреть на заходящее солнце – почти как в деревне; и добряк Ленотр употребил всё своё умение и разбил красивый сад около дворца, что позволило королю любоваться деревьями цветами каждый день. Эта страсть к природе в нём никогда не угасла. После Лувра и Тюильри король выбрал Сен-Жермен-ан-Ле: здесь гораздо больше деревьев, чем в Тюильри, больше цветов, много целебного лесного воздуха. А вот Версаль будет построен вообще среди полей и лесов, вне стен города.
    Строительство Версальского дворца было задумано королём давно, возможно сразу после великолепного празднества 17 августа 1661 года в Во-ле-Виконт, а может и ещё раньше. И это ещё раз доказывает, насколько преувеличен парижский фактор Фронды и неприязнь Людовика к своей столице. Король всегда хотел жить там, где было много света, воздуха, ветра, солнца, деревьев, фруктов и цветов. Он любил прогулки и охоту, игры, спокойную размеренную жизнь, природу. Поэтому отъезд из Пале-Рояля, – впрочем, решённый не Людовиком, а его матерью, – сыграл лишь роль начального толчка для воплощения этой мечты короля в жизнь. Независимо от Фронды просматривается такая закономерность: начиная с 1666 года, король всё чаще и на длительное время уезжает из Парижа и чувствует, что у него нет желания возвращаться туда. Наступил 1687 год, с Фрондой покончено 34 года назад; в 1715-м – 62 года. Надо искать какое-то иное объяснение тому, почему Париж так мало привлекал короля? Может быть, отвращение к толпе у короля усилилось после того, как Ратуша организовала в Париже триумфальное шествие в 1687 году по поводу празднования выздоровления Его Величества?
    Даже если считать, что фрондёрский Париж действовал на короля угнетающе (чему нет ни малейшего доказательства, кроме домыслов некоторых историков), король всё-таки отплатил ему добром за зло. Если Версаль стал королевским городом, Париж остался столицей королевства. А именно в этом огромном городе остались жить в веках творения рук человеческих, созданные в царствование Людовика XIV: Главный госпиталь, королевский Дом инвалидов, национальная мануфактура «Гобелены», академии, Обсерватория, королевский сад редких растений (по-настоящему воссозданный при Людовике XIV). В Париже появились такие шедевры архитектуры, как Квадратный двор и восточная колоннада Лувра, ворота Сен-Дени, ворота Сен-Мартен, Королевский мост, Вандомская площадь. Удивительные силы были приложены к тому, чтобы обеспечить безопасность, чистоту и развитие городского строительства.
    Давайте поближе посмотрим на великий город в период правления Людовика XIV, тем более, что это уже новый Париж, это город площади Победы (Виктуар), церквей Сен-Рош и Сен-Сюльпис, Людовика Святого на острове Сите, являющийся интеллектуальной столицей Европы. Отметим здесь основное: король и его администраторы проявляли трепетную заботу о городе, которая не могла быть следствием страха перед ним и неприязненного к нему отношения. Дело здесь не в том, что Людовик не любил Париж, а в том, что он любил просторы, природу и чистый воздух, и всё это он нашёл в Версале.
   Поскольку король хотел порядка и великолепия во всём, то он приказал Кольберу преобразить и свою столицу, которая всё равно оставалась визитной карточкой королевства (о Версале в самом начале самостоятельного правления Людовика XIV ещё мало кто слышал и уж тем более, никто не догадывался о той исключительной роли, которую ему уготовила судьба и… король).
    С середины XVII века начал меняться облик всего королевства. В сельской местности исчезли множество болот, а деревья, реки, озера, равнины, холмы и даже леса вписались в грандиозные дворянские угодья. Да и крупные города, наконец, освободились от пут средневековья. Монументальные фортификационные сооружения и старые крепости были возведены в ранг достопримечательностей. Министр Кольбер с присущим ему рвением принялся за дело – проложил новые улицы и разбил площади, построил набережные и монументы, фабрики, дворцы и триумфальные арки.
    Кольбер взял на себя труд и по реорганизации парижской полиции. Результаты его работы оказались настолько долголетними, что дожили до наших дней. Полумиллионный город Париж был в то время истинной «столицей республики изящных искусств». Он в этом уже встал выше Рима, Антверпена, Оксфорда, превосходил их своей «интеллектуальной жизнеспособностью, множественностью предприятий, силой поддержки, которую оказывали ему государство и духовенство». Но одновременно с этим Париж был славен и другим: он продолжал отличаться разгулом преступности и был рассадником антисанитарии, что было недостойно его репутации. Фронда лишь усугубила положение.


Вид на Новый мост. Конец правления Людовика XIV.

   Целые кварталы столицы Франции оставались без надёжной охраны, там кишмя кишели многочисленные бездельники, мошенники, бродяги, хулиганы, распутники, шлюхи, грабители, раздевающие ночью прохожих, не говоря уже о страшном царстве Двора чудес. И никто не боролся с этим злом, кроме перегруженного сторожевого дозора – кучки полицейских, находящихся в ведении Шатле. Дело в том, что в то время парижская администрация представляла собой нечто вроде многоголового монстра. Купеческий старшина (предшественник современного мэра) царствовал над берегами и набережными Сены, над портами, укреплениями и бульварами. Остальную часть полиции делили между собой парижский Парламент (у него были большие притязания, но ему не хватало светской власти) и Шатле – резиденция прево и суд бальи, который был самым большим трибуналом после Парламента. Номинальным начальником в Шатле был прево Парижа, человек, не имеющий реальной власти, а реальным начальником был важный «судейский крючок», именуемый господином гражданским лейтенантом. Последний с помощью лейтенанта по уголовным делам, и руководил Шатле, осуществлял в Париже полицейскую власть при содействии комиссаров и жандармов в тех местах, которые благосклонно ему уступали купеческий старшина и Парламент Парижа. Понятно, что он плохо справлялся со своей работой, но не всегда по своей вине.
    Однако уже с 1665 года Кольбер подвиг короля произвести муниципальную перестройку. Он показал Его Величеству, что «полицейские должностные лица» (мэры, корпоративные эшевены, непрофессиональные должностные лица) не проводят никакой другой политике, кроме «политики отсутствия» полиции. Осенью следующего года Кольбер учредил новый орган – полицейский совет, состоящий из членов советов по гражданским делам. Эта комиссия собиралась раз в неделю до следующего февраля под председательством самого Кольбера. В марте 1667 года был издан эдикт, провозгласивший создание парижского полицейского наместничества. Этот институт просуществовал до 1789 года, и вскоре, почти не измененный, в VIII году республики (1799) был воссоздан в виде префектуры полиции. И уже в этой форме с небольшими изменениями, работает и сегодня.
    Однако современники Людовика XIV не сразу почувствовали всей важности появления такого должностного лица как лейтенанта полиции. В существующей тогда иерархии его втиснули между гражданским лейтенантом и лейтенантом по уголовным делам. Однако совсем незаметным учреждение этой функции не могло быть. В преамбуле мартовского эдикта отмечалось, что часто не представляется возможным соединить функции юстиции (гражданский лейтенант первоначально был судьей) с функциями полицейскими (лейтенант полиции сначала был комиссаром, назначенным королём, и администратором): так чиновники пришли на смену судейским. Это было переходом государства юстиции к государству современному. И выбор короля пал на Габриэля Никола де Ла Рейни (1625—1709), докладчика в Государственном совете – личность сильную. Именно такого человека и стоило назначать, чтобы привести институт полиции в действие: с 1667 по 1674 годы Ла Рейни пришлось бороться не только против бродяг и хулиганов, но и против гражданского лейтенанта, своего номинального начальника, самолюбие которого было сильно уязвлено.
    Ла Рейни провёл в Париже очень полезную работу, как в области городского управления, так и в области безопасности. Позиция Ла Рейни была вскоре укреплена предоставлением ему привилегии работы в связке с королём. Длительность пребывания Ла Рейни на этом посту, на котором король продержал его тридцать лет, сильно способствовала укреплению его влияния. Быстро получив доступ к политической разведке и к общей полиции, он стал почти незаменимым.


Габриэль Никола де Ла Рейни.

   Ла Рейни был не столько тонок и ловок, сколько верен: это показало громкое Дело об отравлениях. Он не был так могущественен, как многие думают, и зависел от министра Парижа. Ему приходилось делать вид, будто он получает приказы непосредственно от первого президента Парламента и королевского прокурора. Поскольку полномочия лейтенанта полиции оспаривались в области юрисдикции городской ратушей, а в вопросах городского управления и дорожного надзора – финансовым бюро (трибунал казначеев Франции), он порой был вынужден лавировать. Да и наличие в Париже нескольких юрисдикций, подвластных разным вельможам, стесняли его действия. Вплоть до самой Революции территория, зависящая от архиепископства, от капитула Нотр-Дам, от аббатств Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Марсель, Сент-Женевьевы, Монмартра, Сен-Мартен-де-Шон, церковных общин Тампля и Сен-Жан-де-Латран, не попадали под юрисдикцию и полицейскую власть гражданского лейтенанта. Эти владения, которые вклинивались в территорию, подвластную лейтенанту полиции, становились убежищем контрабандистов, дезертиров, мошенников, беглецов… всех тех, кто предпочитал иметь дело со снисходительным правосудием местного бальи, нежели с комиссарами, жандармами, инспекторами и полицейскими г-на Ла Рейни.
    С этими оговорками лейтенант полиции обладал огромными полномочиями. Он контролировал книгопечатание, книготорговлю, распространение печатной продукции; отвечал за общую безопасность, вершил суд над «незаконными собраниями, над лицами виновных в организации волнений и беспорядков. Два раза в неделю он сам лично в Шатле судил и выносил приговоры по делам, имеющим отношение к ремеслам, но в основном приговаривал к различным наказаниям преступников, застигнутых на месте преступления. Что касается его управленческой деятельности, он следил за снабжением, наводил порядок на рынках, контролировал деятельность гильдий и цехов, следил за офицерами и солдатами, временно пребывающими в Париже, вёл наблюдение за карьерами, дорожной службой, ведал в большой мере вопросами урбанизма, следил за нравами, иностранцами, заведовал тюрьмами. Вся промышленность Парижа и большая часть его торговли зависела от него. Как и интенданты провинций, но намного чаще, чем они указывал королю на лиц, которых следовало направить, по королевскому указу о заточении без суда и следствия, в королевские форты (если это мужчины) или в монастыри (если женщины).
    Ла Рейни (пребывал на посту с 1667 по 1697 год) и его приемник д’Аржансон (с 1697 по 1718 год) были отличными администраторами. Первому удалось покончить с бездельниками и Двором чудес; при нём криминальная полиция достигла неслыханных результатов. При его правлении стало не так опасно ходить ночью по Парижу, и город стал намного чище. Он занялся общественной гигиеной, борьбой с эпидемиями, регулярным снабжением населения продуктами. Кроме того Ла Рейни организовал подразделение полиции по надзору за нравами, азартными играми, развлечениями и дорожным движением. При втором же авторитет полицейского наместничества сильно возрос благодаря семейному и социальному престижу, которым пользовался д’Аржансон: семья Вуайе д’Аржансон принадлежала к старинному дворянскому роду. Согласно королевской декларации установилось новое деление: двадцать кварталов Шатле вместо традиционных шестнадцати кварталов городского бюро. Сорок восемь комиссаров полиции и двенадцать инспекторов наблюдали за городом и его пригородами. В 1715 году общественное освещение столицы осуществлялось в расчете на 22 000 домов 5522 фонарями. До Людовика XIV освещения в Париже вообще не было; знатные господа передвигались по улицам столицы в сопровождении слуг, которые несли факелы или ручные фонари.
    При Людовике XIV в Париже появился и общественный транспорт. Правда его создателями стали ни король и его министры, а частные лица – знаменитый учёный и мыслитель Блез Паскаль (1623—1662) и его друзья.
    В начале 60-х годов XVII века как-то в разговоре с герцогом де Роаннец у Паскаля возникла идея устроить в Париже дешёвый способ передвижения – многоместные кареты по пять су, названные впоследствии омнибусами (от лат. omnibus – для всех). Идея понравилась герцогу – давнему другу Паскаля, и он возглавил деловую часть предприятия. Седьмого февраля 1662 года предприимчивые акционеры получили королевскую привилегию, а 18 марта открылся первый маршрут – от ворот аристократического предместья Сент-Антуан до Люксембургского дворца. Сразу после открытия Жильберта, старшая сестра Паскаля, в письме к одному из компаньонов писала: «Торжественная процедура, начавшаяся в семь часов утра, сопровождалась одновременно помпезностью и охранительными предосторожностями. Так, ко дворцу, перед которым расположились четыре кареты (три кареты находились у ворот предместья), прибыли два комиссара в сопровождении более десяти лучников и стольких же конников. Когда всё было готово к началу движения, один из комиссаров произнёс торжественную речь, в которой отметил общественную выгоду нового мероприятия и от имени короля пригрозил кучерам строгим наказанием, если те вздумают произнести хоть одно бранное слово. Затем кучера облачились в широкие голубые плащи с вышитым на них королевским оружием, и первый экипаж, в котором находились прево и специальный часовой, отправился в путь. А за первым экипажем с интервалом в четверть часа последовали и остальные три (в каждом из них также находился часовой), а лучники и конники растянулись по всему маршруту. У ворот предместья Сент-Антуан была проведена точно такая же церемония.
    На ближайших улицах и на Новом мосту вскоре образовались толпы народа, сквозь которые запоздавшему зеваке было трудно протесниться, чтобы поглядеть на невиданное доселе зрелище». Везде, как пишет Жильберта, были видны только смеющиеся и радостные лица, а ремесленники, как в праздничные дни, бросали работу и ничего не делали.
    Мероприятие, по мнению современницы, настолько удалось, что уже в первое утро кареты оказались заполненными до отказа, и в них можно было даже заметить несколько женщин. Но этот успех составлял и самое большое неудобство: люди мерзли на улице, ожидая карету, а она пребывала переполненной. Приходилось утешаться тем, что через четверть часа прибудет другая. Однако и другая, и следующая также оказывались заполненными и люди были вынуждены идти пешком. Кстати, сама Жильберта тоже однажды отказалась в подобном положении, когда собралась навестить больного брата.


Квартал Маре.

   Постепенно число маршрутов росло, и в «Исторической музе» сообщалось, что отныне парижанам предоставлены невероятные и к тому же дешёвые удобства в виде карет, запряжённых прекрасными лошадьми, которые от предстоящей работы могут превратиться в кляч.
   Другим новшеством, появившимся в столице Французского королевства в середине XVII века, стали почтовые ящики, изобретению или вернее внедрению в жизнь которых, французы обязаны Жан-Жаку Ренуару, графу де Вилайе (1607—1691), советнику и докладчику Парламента и члену Академии с 1658 года. Кстати, Вилайе прославился среди современников и многими другими оригинальными изобретениями. Так, он изобрёл прототип лифта. По словам Лабрюйера, Вилайе был в «рабстве у своих так называемых мелких удобств: ради них он готов пренебречь установленными обычаями, модой, требованиями, приличиями. Везде он ищет удобство... Он превращает это занятие в настоящую науку и ежедневно придумывает какое-нибудь новшество… Он великий мастер по части пружин и механизмов – тех, по крайне мере, без которых все обходятся. Свет в его комнаты проникает не через окна, он нашёл способ подниматься и спускаться у себя в доме не по лестнице и старается теперь найти возможность входить и выходить более удобным путём, чем через дверь».
    «Господин де Вилайе, докладчик в Парламенте, придумал способ доставлять записки из одного квартала Парижа в другой и расставил ящики на углах улиц, – писал мадам де Скюдери Поль Пелиссон. – Он получил привилегию от короля (или она была ему дарована), по которой только он имел право устанавливать такие ящики; затем во Дворце (правосудия. – М.С.) он открыл бюро, где за одно су продавали отпечатанные билеты, помеченные особым знаком. На них значилось лишь: "Доставка оплачена… для… месяц года тысяча шестьсот пятьдесят третьего или пятьдесят четвертого". Чтобы ими воспользоваться, надо было вписать день и месяц, затем завернуть в один из них записку, которую вы написали другу и бросить в ящик. Те, кому было велено открывать эти ящики три раза в день, разносили записки по указанным адресам».
    Правда, Пелиссон, не обладая даром предвидения, отнесся к новшеству графа де Вилайе несколько скептически: «Похоже, что через несколько лет уже никто не будет знать, что такое ящик для писем», – писал он все в том же письме.

Литература:
    1. Блюш Ф. Ришелье: Эссе; пер. с фр. – М.: Молодая гвардия, 2006. – 323 с.
    2. Глаголева Е. Повседневная жизнь Франции в эпоху Ришельё и Людовика XIII. – М.: Молодая гвардия, 2007 – 333 с.
    3. Мань Э. Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII; пер. с фр. – СПб.: Евразия, 2002. – 288 с.
    4. Неклюдова М. Искусство частной жизни: Век Людовика XIV. – М.: ОГИ, 2008. – 440 с.
    5. Тарасов Б. Паскаль. – М.: Молодая гвардия, 2006. – 340 с.
    6. Эрланже Ф. Эпоха дворов и королей: Этикет и нравы в 1558—1715 гг.; пер. с англ. – Смоленск: Русич, 2005. – 288 с.
    7. Bluche F. La vie quotidienne au temps de Louis XIV // Bluche F. Le Grand règne. – Paris.: Fayard, 2006. – P. 7—249.