ПРИРОДА КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ
ВО ФРАНЦИИ

Порой на закате погожего дня вы видите, как большое стадо, рассыпавшись по холму,
мирно щиплет тимьян и чабрец или пасётся на лугу, поросшем мягкой и сочной травой,
до которой не добралась коса крестьянина. Рядом с овцами стоит усердный и заботливый
пастух: он не сводит с них глаз, идёт вслед за ними, перегоняет их на новое пастбище.
Если они разбрелись, он их собирает; если появился жадный волк, он спускает пса, и тот
прогоняет хищника. Он кормит их и стрижёт. Не успевает заняться заря, как он уже в поле;
он уходит домой не раньше, чем зайдёт солнце. Как он прилежен и бдителен,
как тяжела его служба!Кому, по-вашему, живётся приятней и привольней – пастуху
или овцам? Стадо ли создано для пастуха или пастух для стада? Вот бесхитростное
олицетворение народа и государя, если только последний – подлинный государь.
Лабрюйер

   Современному человеку трудно понять, почему французы XVII века не просто любили и обожали своих королей, но и поклонялись им словно божеству. Основных причин для такого отношения к королевской власти две. Первая носит светский характер: мы вполне можем сравнить монарха Старого порядка, особенно XVII века, с эстрадными звездами, с людьми, которые давали всем остальным повод любоваться и восхищаться собой. Именно короли тогда были главными источниками празднеств и зрелищ. Вторая причина носит сакральный характер, и её корни стоит искать в традиции королевской власти, исходящей к Средним векам. По словам М. Блока, ни в одну эпоху «квазибожественная сущность королевской власти» и самой особы короля не подчёркивалась так честно и даже, можно сказать, так резко, как в XVII столетии.
    Наглядным примером авторитета королевской власти и её чудотворного могущества может послужить популярность во Франции XVII века такого явления, как «королевское чудо», ведь именно при Старом порядке обряд возложения рук короля на золотушных окончательно завоевал себе место среди торжественных официальных церемоний, призванных подчеркнуть величие государя. Людовик XIII, ревностный христианин, совершал этот обряд в дни всех великих праздников: на Пасху, в день Пятидесятницы, на Рождество или в первый день Нового года, иногда на Сретение, Успения и в праздник Всех Святых. Людовик XIV, следуя примеру отца, превзошёл его в усердии исцеления золотушных.
    В 1654 году в дни своей коронации Людовик XIV в парке Сен-Реми в Реймсе прикоснулся к тысячам больных золотухой. Как истинный король-чудотворец он обращался к каждому со словами, которые было принято говорить при исполнении данного обряда: «Король к тебе прикасается, Господь исцеляет». Согласно традиции, в этот момент несчастные получили ещё и серебряную монету.
Эта изнуряющая церемония, которую Людовик XIV с тех пор повторял по нескольку раз в год, вызывала у присутствующих истинное восхищение: «Ах, сколько наш юный король вкладывает в это любезности и внимания», – говорили современники, глядя на усердие ещё совсем юного Людовика.


Генрих III посвящает в рыцари Святого Духа.

   Позже отношение к данной традиции стало меняться в первую очередь со стороны королей. Уже Людовик XV, не в пример своему прадеду, менее ревностно относился к данной королевской обязанности и при случае избегал её. Без сомнения, такое пренебрежение обрядом, который ещё был важен для французов, могло стать одной из причин падения авторитета Людовика Возлюбленного в глазах подданных, и как следствие – королевской власти во Франции. Сменивший его на троне Людовик XVI, который был более усерден в исполнении монарших обязанностей, коснулся золотушных лишь в день своей коронации, поскольку к 1775 году данная церемония уже утратила свою актуальность.  
    Кстати, при королевском дворе далеко не все относились к «королевскому чуду» столь серьёзно, как среди простого народа. Например, вторая жена Филиппа Орлеанского Елизавета-Шарлотта Пфальцская (1652—1722), воспитанная в протестантской вере, уже после смерти Людовика XIV писала:

   «Здесь (во Франции. – М.С. ) верят также, что седьмой сын прикосновением руки может излечивать золотуху. Что до меня, я полагаю, что прикосновения его ровно столько же действия оказать способно, сколько и прикосновение руки королевской».

   Янсенист и учёный-прагматик Блез Паскаль причины авторитета монарха и королевской власти видел не столько в религиозном поклонении, сколько во множестве зрелищных атрибутов, которыми властители того времени окружали себя:

   «Привычка видеть королей в окружении охраны, барабанщиков, военных чинов и вообще всего, внушающего подданным почтению и страх, ведёт к тому, что даже когда короля никто не сопровождает, один его вид уже вселяет в людей почтительный трепет, ибо в своих мыслях они неизменно объединяют особу монарха с тем, что его обычно окружает. И народ, ни понимая, что страх и почтение вызваны помянутой привычкой, приписывают их особым свойством королевского сана. Этим и объясняется ходячее выражение: "На его лице – печать божественного величия"».

   Говоря об особенностях королевской власти при Старом порядке, отметим и то, что французские короли, несмотря на их кажущуюся доступность (а это правда, поскольку короли Франции традиционно были очень доступны для своих подданных, в отличие от монархов Священной Римской империи и Испании, например), постоянно были окружены неким ореолом таинственности.


Генрих IV и Мария Медичи.

   По словам Ж.К. Птифиса, «Старый порядок любил секретность, буквально купался в ней, ибо она была необходима, внутренне присущей механизму его функционирования». «Быть монархом, – писал Жан Пьер Крестьен Гони, – значит организовывать секрет, устанавливать и распространять, сохранять и устранять его, водворять в мире иерархию в соответствии с тем, какое место каждый занимает в этой системе тотальной секретности». Это касалось короля, его личной жизни, монаршей семьи и всего аппарата королевской власти. Да, французы в отличие, например, от испанцев имели много возможностей лицезреть своего короля, а при необходимости и напрямую обратиться к нему. Однако стоит отметить, что  доступ к королю был открыт лишь в местах, дозволенных им самым: во время мессы, в театре (причём король мог находиться как в зрительном зале, так и на сцене), в карете, проезжающей по улице (лишь с 70-х годов XVII века кареты стали застекляться), во время прогулки по парку (неважно, в парижской резиденции или за городом), на театре военных действий. При этом нарушить правила, прописанные этикетом и традициями, было нелегко. Например, посторонний не мог позволить себе заглянуть в спальню короля, когда тот находился там. В 1671 году маркиз де Лозен (1633—1723) позволил себе проникнуть в спальню маркизы де Монтеспан, когда там находился король, и жестоко поплатился за свою дерзость. Дабы не быть обнаруженным, маркизу пришлось всё время пребывания там короля пролежать под кроватью маркизы. Царедворец терпел, поскольку знал, что если обнаружит своё присутствие, то, несмотря на свой фавор, в один миг мог составить компанию обитателям Бастилии. Правда, впоследствии о проступке Лозена король всё равно узнал, и наказание не замедлило последовать – опальный маркиз десять лет провёл в крепости Пинероле.
    Полиция и агенты короля строго следили за появлением каких-либо памфлетов, направленных против короля, его близких, высочайших особ и их личной жизни. Так, чтобы успокоить Генриетту Английскую, герцогиню Орлеанскую (1644—1670), её первый духовник Даниель де Конак объехал всю Голландию, вражескую Франции страну, чтобы скупить 1800 экземпляров памфлета, в котором описывались её любовные похождения с графом де Гишем (1637—1673). Век спустя с подобным заданием – ради сохранения репутации последней фаворитки Людовика XV графини Дюбарри (1746—1793) – специальный королевский агент Пьер Огюст Карон де Бомарше (1732—1799) пересёк Ла-Манш.
    Аппарату королевской власти при Старом порядке постоянно приходилось принимать меры для предупреждения какого-либо скандала. Но если скандал всё же разгорался, то королевская власть всячески старалась приглушить его. И главное, ни в каком скандале не должно было быть замешано имя короля. Например, в 1682 году Людовик XIV сам прекратил работу Огненной палаты, с 1680 года расследовавшей Дело об отравлениях. Так король хотел отвести угрозу от маркизы де Монтеспан, на которую стали указывать фигуранты громкого процесса. Людовик не хотел допустить того, чтобы скандал коснулся имени матери его детей.


Король Людовик XIII. Портрет работы П. Рубенса.

   Даже в молодости, имея официальных фавориток, Людовик XIV старался вести себя соответственно своему высокому положению. Переходя от одной любовницы к другой, король долгое время скрывал это. Так, мадмуазель де Лавальер пришлось несколько лет быть «ширмой» для отношений короля с маркизой де Монтеспан, муж которой был не просто ревнив, но и вздорного нрава. И вообще, ни один подданный Наихристианнейшего короля не мог сказать, что королева Франции лишена внимания августейшего супруга. Все придворные знали, что каждую вторую ночь Людовик XIV проводил в спальне своей жены. Пришедших ему на смену регента Филиппа II Орлеанского (1674—1723) и Людовика XV, напротив, мало беспокоило сохранение престижа королевской власти. Такое поведение со стороны правителей стало сказываться на отношении подданных к ним и к авторитету королевской власти.
    Мы говорим о том времени, когда убить короля или даже заявить о подобном намерении считалось страшным преступлением и грехом, поскольку король в отличие от простых смертных являлся «символом национального единения, краеугольным камнем в храме французского общества, помазанником Божьим, получившим своё освящение в Реймсе» (Ж.К. Птифис). Любой жест или высказывание подданного против суверена обрекало виновного на пожизненное заключение. А как же кинжал Равальяка (1578—1610), поразивший Генриха IV, и кинжал Дамьена (1715—1757), направленный против Людовика XV. Как эти покушения укладываются в картину представлений о королевской власти того времени? В том-то и дело, что в основе обоих покушений лежало отрицание отождествления фигур данных королей с самой идеей французской монархии. Равальяк был религиозным фанатиком, который, покушаясь на жизнь популярного монарха, считал его еретиком и тираном. Дамьен тоже нашёл объяснение своему проступку: он хотел избавить Францию от распутного тирана, который довёл страну до глубокого кризиса.