САЛОНЫ И МОРАЛИСТЫ

– Господа! Пройдите в  Страну нежности! Она вас ждёт!
Мадлен де Скюдери
Наши добродетели – это чаще всего искусно переряженные пороки.
Ларошфуко

   Во Франции первой половины XVII века большой популярностью пользовались литературные салоны. Дело в том, что двор первых Бурбонов, Генриха IV и Людовика XIII, отличался грубостью и неотёсанностью, что и послужило причиной возникновения салонов, которые быстро стали местами сбора самых образованных, утончённых и талантливых людей сначала Парижа, а затем и всего королевства. Первым и самым знаменитым парижским салоном был салон маркизы де Рамбуйе (1588—1665) в её особняке на улице Сен-Тома. С 1618 по 1648 год её знаменитая Голубая гостиная считалась «сердцем придворной жизни» Франции. Маркиза стала истинной законодательницей моды на подобные литературные сообщества. Вслед за ней салоны создавались в домах других высокородных дам, знаменитых писателей и мыслителей (Бюсси-Рабютен, Скюдери, Лафайет), куртизанок и либертинов (Нинон де Лонкло, Марион Делорм, Поль Скаррон).
    Одним из ярких персонажей салонной жизни Парижа середины XVII века был поэт и вольнодумец Поль Скаррон (1610—1660), который имел репутацию распутника, кутилы и сквернослова. Но, несмотря на столь скандальную славу, представители знатных фамилий и первейшие интеллектуалы Парижа готовы были всё бросить, чтобы повидаться с ним, потому что он умел смеяться сам и смешить других. Слушая «человека-кресло» Скаррона, люди забывали, что перед ними калека, урод, почти чудовище (в 28 лет аббат Скаррон неожиданно заболел ревматизмом, который привёл к параличу). 
Сам Скаррон, правда, не жаловался на своё уродство и даже подшучивал над ним:
    – До чего же я похож на букву «Z»! Руки у меня короче, чем надо, как, впрочем, и ноги, а пальцы – как руки; словом, перед вами – сокращенный вариант человеческого убожества!
Вопреки повальной моде на притворство Скаррон называл вещи своими именами и не стеснялся высмеивать в своих стихах тех, кто ему не нравился. Так, в годы Фронды Скаррон умудрился рассориться с двором: он написал ряд едких памфлетов в адрес кардинала Мазарини – мазаринады.
    Каждый из парижских салонов имел какую-то свою особенность и направленность. Например, те, кто интересовался наукой, особенно физикой, астрономией и географией, собирались в особняке мадам де Саблиер (1636—1693), позднее – у мадам де Лафайет (1634—1693), автора первого психологического романа «Принцесса Клевская» (1678). В салоне мадам де Саблиер, например, господствовало философское свободомыслие. Некоторые салоны объединяли людей, близких к янсенизму. В большой популярности среди постоянных обитателей салонов были политические темы. В 20—30-е годы XVII века критиковали Ришелье, в 40—50-е – Мазарини. Как мы уже заметили, Скаррон любил развлекать своих многочисленных гостей новенькими едкими памфлетами, направленными в адрес кардинала-итальянца. По окончании Фронды, когда король, Мазарини и двор с триумфом вернулись в Париж, во многих салонах довольно отчетливо продолжала проявляться оппозиция королевскому правительству. Но в любом случае это были литературные сообщества, где больше всего говорили о литературе.
    Основным искусством, процветавшим в подобных литературных сообществах, была устная беседа. И у неё были свои законы. Гостей собиралось, как правило, немного – от восьми до тридцати человек. Попасть в салоны мог далеко не каждый желающий. Приглашались лишь знакомые, близкие по взглядам люди, как правило, протеже кого-то из завсегдатаев. Устанавливались определенные правила ведения споров и диспутов, в которых главным было не приблизиться к истине, а блеснуть отточенной игрой ума и красноречия. Большое значение имело умение хозяйки салона управлять или, вернее сказать, дирижировать беседой, словно дирижёр оркестром. Ей было дозволено менять темы. В основном литературные салоны XVII—XVIII  веков возглавляли не мужчины, а женщины. Скаррон был чуть ли не единственным исключением.


Мадам де Севинье.

   Один из популярнейших салонов Парижа располагался в особняке Мадлены де Скюдери (1607—1701) на улице Сен-Том-дю-Лувр. Перу этой удивительной женщины принадлежит ряд популярнейших произведений того времени, среди которых «Абрагим, или Великий паша» (1641) и «Артамен и Великий Кир» (1649—1653). Чуть ли не каждый вечер у подъезда её особняка стояло по нескольку экипажей, заботливо накрытых тентом. Сразу за входной дверью находился небольшой столик, на который гости складывали свои пригласительные билеты. Потом они проходили в комнату, увешанную цветастыми коврами, где их и ожидала хозяйка.
   Всех обитателей салона мадам де Скюдери объединял упрямый отказ принятия грубой действительности. Хозяйка и её гости вопреки повседневности стремились создать некий оазис идеального, уголок рукотворного рая, где всё должно быть возвышенным, изящным и нежным. Иные чувства, имена, язык, платья. Необходимым условием вхождения в подобный мир была не столько принадлежность к дворянскому сословию, сколько к некой «аристократии духа». Той же «любви», в её привычном, житейском понимании, в обществе искусственного рая не было. Вместо неё полагалось другое – трудное служение неприступной красавице. Беседы здесь превращались в нескончаемые диспуты о тайнах сердечного движения. Речь спорщиков изобиловала сложными перефразами.
   Также Мадам де Скюдери прославилась тем, что создала карту Страны нежности, на которой вместо городов и сёл были нанесены такие пункты и географические названия, как «Любезные услуги», «Галантные изъяснения», «Зарождающаяся дружба», «Нежная привязанность» и «Загадочная любовь».
   Со временем некоторые из посетителей салонов стали разочаровываться в реалиях идеального мира, существующего в рамках гостиных. В нём стали видеть лишь фальшь: в салонных беседах и диспутах, которые некоторым стали казаться напыщенными и чрезмерно витиеватыми, уже углядывали ни подлинное благородство души, телесной красоты, ни даже учтивости, а кривляния, румяна и подделку.

   «Стоило одному из членов кружка, – писал Лабрюйер, – сказать что-нибудь неясное, как другой отвечал ему ещё более туманно, и чем загадочнее становился их разговор, тем громче рукоплескали остальные».

   К такому выводу со временем пришёл и молодой адвокат Шарль Перро, которого провели в салон мадемуазель де Скюдери его старшие братья. В те годы Перро ещё не был помощником всесильного министра Кольбера, академиком и писателем.
  По окончании Фронды, с возвращением юного Людовика XIV в Париж, салонная куртуазность стала популярной и при королевском дворе, которой только-только начал приобретать налёт галантности. Определенную долю в этом сыграла романтическая любовная связь юного монарха с племянницей кардинала Мазарини Марией Манчини (1639—1715), которая в конце 50-х годов XVII века по праву носила звание Жемчужины жеманниц.
   Лишь только после того, как Мария Манчини покинула двор, труппа Мольера в Лувре играет своих «Смешных жеманниц» (1659), пьесу, которая стала началом конца эпохи салонов. Эта комедия, взбудоражившая, взорвавшая парижское общество, невольно способствовала возвращению галантных и утончённых аристократов ко двору (кстати, на премьере «Жеманниц» присутствовала сама маркиза де Рамбуйе с дочерьми, что ещё больше разогрело зал: ведь зрители, жадные до зубоскальства, видели не только актёров и их персонажей, но и реальных прототипов). Многочисленные и разрозненные кружки салонного мира, привлекавшие умных и воспитанных сынов знати в годы царствования Людовика XIII и Фронды, уже были вне системы, которую начал выстраивать Людовик XIV. Не исключено, что главная причина гибели века салонов кроется в желании (значит, и намерении) короля искоренить их.
    Правда, впоследствии прециозной культуре было суждено возродиться, но уже в эпоху Рококо, когда Людовик XIV постареет, станет реже улыбаться и обратится к религии. Молодёжь начала XVIII столетия вновь примется перечитывать старые романы, Буше и Фрагонар, а в замке Со между 1700 и 1715 годами расцветёт прециозный двор герцогини Мэнской (1676—1753), который затмит своим блеском Версаль, как когда-то салон Рамбуйе стал притягательнее Лувра, обители короля-меланхолика.
    Когда обитатели салонов старались уйти от грубой реальности, моралисты напротив – выявляли пороки общества и человеческой натуры. «То, что мы принимаем за добродетель, нередко оказывается сочетанием корыстных желаний и поступков, искусно подобранных судьбой или нашей собственной хитростью», – писал автор «Максим» герцог де Ларошфуко, аристократ, фрондёр и сочинитель, чья молодость тоже не была лишена приключений и авантюр. 


Франсуа де Ларошфуко.

   Моралисты попытались объяснить человеческие поступки и мысли, но не посредством христианской морали, как это было в Средние века, а естественными законами природы и разума. Поскольку именно последний, как они считали, и ничто иное, должен способствовать стабильности положения человека в обществе, принятию оптимальных решений и определённости в выборе позиций. Нельзя сказать, что это было ново, так думали ещё современники Платона и Сенеки, к этому призывали деятели Возрождения.
   Каждая эпоха порождала свои идеалы человека и своё понимание сущности, человеческой природы. Порок – вот призма, через которую на человека смотрел Ларошфуко. «Слабохарактерность ещё дальше от добродетели, чем порок», а «добродетели – это чаще всего искусно переряженные пороки», – писал он. В «Максимах» видно, что больше всего Ларошфуко жаждал познания многогранности человеческой натуры. Он рассуждал практически обо всём, что касается человека: о любви, старости, женском кокетстве, лести. Вместе с тем Ларошфуко попытался объяснить, каково это быть великим человеком, ведь он писал в Великий век, в век, когда военные победы совершали Великий Конде и Великий Тюренн, когда весь Париж наизусть знал стихи их трагедий Великого Корнеля.

   «Когда великие люди, наконец, сгибаются под тяжестью длительных невзгод, они этим показывают, что прежде их поддерживала настолько сила духа, сколько сила честолюбия, и что герои отличаются от обыкновенных людей только большим тщеславием».

   Но таков Ларошфуко, что даже личность человека, который сумел выделиться из толпы, он пытается объяснить через его пороки: «Только у великих людей бывают великие пороки». Также Ларошфуко писал о природе и об истории.

    «Великие исторические деяния, ослепляющие нас своим блеском и толкуемые политиками как следствия великих замыслов, чаще всего являются плодом игры прихотей и страстей. Так, война между Августом и Антонием, которую объясняют их честолюбивым желанием властвовать над миром, была, возможно, вызвана просто-напросто ревностью». 

   Другой мыслитель и философ XVII столетия Блез Паскаль (1623—1662) не был отпрыском знатной фамилии, он родился в семье провинциального оффисье. Учёный, математик, механик, физик, Паскаль тоже пытался препарировать человеческую душу и натуру, но делал это по-своему.

   «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он – тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не надо всей Вселенной, достаточно дуновения ветра, капли воды. Но пусть даже его уничтожит Вселенная, человек всё равно возвышеннее, чем она, ибо сознаёт, что расстаётся с жизнью и что слабее Вселенной, а она ничего не осознаёт».

   В человеческой натуре Паскаль выделял единственное достоинство – «способность мыслить», в то же время он находил в ней и массу недостатков.
Перечислим лишь несколько человеческих качеств, о которых писал Паскаль в своих произведениях: «зависимость, жажда независимости, множество надобностей», «состояние человека: непостоянство, тоска, тревога». Писал Паскаль и о природе королевской власти.

   «Мощь королей зиждется на разуме народа, равно как его неразумие, и на втором больше, чем на первом. В основе величайшего в мире могущества лежит бессилие, и эта основа непоколебимо крепка, ибо каждому ясно, что предоставленный самому себе народ бессилен. Меж тем основанное только на здравом рассудке весьма шатко – например, уважение к мудрости».

   Порой размышления Паскаля могут показаться несколько тяжеловесными, поскольку иногда они больше напоминают формулы, громоздкие и путанные. Да, этот аскет и сторонник янсенизма смотрел на мир не так, как блистательный аристократ и фрондёр Ларошфуко. Но можно сказать, что Паскаль замечал куда больше: воспроизводя свои наблюдения на бумаге, он шёл дальше, пытался проникнуть в саму суть человеческой природы. В какой-то мере этому способствовал род его занятий и увлечений. Ведь Паскаль был учёным, физиком, математиком. Он привык искать подолгу.
    Можно сказать, что салоны первой половины XVII века заложили основу придворной куртуазной культуры во Франции, которая потом будет перенесена Людовиком XIV на версальскую сцену. А ещё немного времени спустя она станет образцом не только для образованного населения королевства, но и для других европейских стран. Моралисты стали предвестниками философского Века просвещения.