ТАК УМИРАЮТ КОРОЛИ

Тот, кто умирает при многих свидетелях, –
умирает всегда мужественно.
Вольтер

Первые годы XVIII века дались Людовику XIV тяжело: сначала война, которая обескровила страну и чуть не обесчестила его самого, затем семейные драмы. Всё это сильно подкосило здоровье некогда самого крепкого человека королевства. И хотя старый король временами и поднимал свою гордую голову, для которой корона была и украшением, и бременем, однако он уже чувствовал, что старческая немощь одолевает его. Здоровье Людовика XIV, который много воевал, работал, охотился, ездил верхом, было уже сильно подорвано. Внешне король ещё выглядел человеком крепким. «Старый дуб» казался неискоренимым, и во Франции этому были рады. Даже те, кто считал, что его царствование затянулось, понимали, что после кончины Людовика XIV весь груз правления страной ляжет на плечи дофина, которому не исполнилось и пяти лет.

Король стал печальным и угрюмым. По словам мадам де Ментенон, он сделался «самым неутешным человеком во всей Франции». Людовик начал нарушать законы этикета, установленные им самим. В последние годы жизни он обрёл все привычки, подобающие старику: поздно вставал, ел в постели, полулёжа принимал министров и государственных секретарей (делами королевства Людовик XIV занимался до последних дней своей жизни), а потом часами сидел в большом кресле, подложив под спину бархатную подушку. Тщетно доктора повторяли своему государю, что недостаток телодвижений наводит на него скуку и сонливость и является предвестником близкой кончины. Король уже не мог сопротивляться наступлению дряхлости, да и возраст его приближался в восьмидесяти. Всё, на что он соглашался, ограничивалось поездками по садам Версаля в маленькой управляемой коляске.

Людовик XIV в преклонном возрасте. Работы Антуана Бенуа.

Сказочный дворец Короля-Солнце, подобно своему хозяину, погрузился в унынье. Балы, веселья, игрища, смех… – всё было в прошлом. Молодые придворные, жаждущие увеселений, старались избегать общества старого владыки. Изменившиеся черты лица Людовика XIV обнаруживали те страдания, которые он, будучи человеком гордым, молча переносил в немом величии.

3 мая 1715 года Людовик XIV встал рано. Он хотел наблюдать затмение Солнца, которое, по прогнозам астрологов, должно было стать самым необыкновенным из виданных доселе. Специально для этого в Марли был приглашён астроном Жак Кассини (1677—1756), который прибыл со своими телескопами. В продолжение пятнадцати минут землю покрыл густой мрак. Ртуть в термометрах опустилась на два градуса. Людовик, следивший за затмением во всех его подробностях, к вечеру почувствовал большую усталость. Молва о внезапной болезни короля в один момент облетела Версаль и Париж. Иностранные посланники тут же отправили курьеров к своим государям. Людовик XIV знал это, и для того, чтобы опровергнуть слухи о своей болезни, назначил смотр гвардии и объявил, что сам намерен произвести его.

Смотр состоялся 20 июня. В последний раз гвардейцы, жандармы и лёгкая кавалерия выстроились перед террасой Марли в своих парадных мундирах. Людовик XIV показал всем, что он достоин своих солдат. Несмотря на преклонные лета и недавно перенесённую болезнь, он вышел к своей кавалерии. На короле был такой наряд, какой он обыкновенно носил в пору своей молодости. Европейские дипломаты понимали, что поспешили с выводами о скорой кончине французского монарха.

Между тем приближался День святого Людовика. Король переехал в Версаль. Накануне у него был большой обед. По бледности и исхудалости его лица было видно, что трёхмесячная борьба, выдерживаемая им для доказательства того, что он ещё жив, приближалась к концу. Под конец застолья Людовик XIV почувствовал себя плохо. У него началась горячка. На следующий день лекари нашли пульс короля в таком ужасном состоянии, что, не колеблясь, посоветовали ему принять святое причастие. Тотчас послали за отцом Ле Теллье и кардиналом де Роганом.
Два придворных священника, семь или восемь факельщиков духовного звания, два лакея Фагона и один – мадам де Ментенон вошли к королю. Вскоре к ним присоединились сама маркиза и около десяти придворных.

После того, как Людовик XIV причастился, его соборовали елеем. Потом все вышли. В спальне короля остались лишь мадам де Ментенон и канцлер Вуазен (1654—1717, с 1714 года – канцлер). К постели монарха принесли столик и бумагу, на которой он написал четыре или пять строчек. Это была приписка к завещанию в пользу герцога Мэнского.

Людовик XIV, около 1705 года. Бюст из воска, работы Антуана Бенуа.

После Людовик XIV попросил пить. Утолив жажду, он позвал маршала де Вильруа. Когда тот пришёл, король сказал ему:

– Маршал, я чувствую, что скоро умру; когда меня не станет, отвезите вашего нового государя в Венсенн… и прикажите исполнять мою волю.

Отпустив Вильруа, король велел позвать своего племянника, герцога Орлеанского, который согласно завещанию короля должен был стать регентом при малолетнем Людовике XV. Когда принц пришёл, король дал знак, чтобы все отошли подальше от кровати, и так тихо разговаривал с ним, что никто не слышал, о чём он говорил. Уже позже герцог Орлеанский пересказал слова дяди: «Если дофин умрёт, то ты, брат мой, будешь государем, и корона будет принадлежать тебе. Я сделал такие распоряжения, какие считал благоразумнейшими; но так как всего предвидеть невозможно, то, если что окажется нехорошо, можно будет изменить». Потом Людовик XIV высказал слова любви и благодарности сыну своего младшего брата.

Король явно не был уверен в своём племяннике, как в истинном государственном муже. Да, Филипп II Орлеанский выказал себя хорошим полководцем, но это ещё ни о чём не говорило. Король знал о его разгульном образе жизни и тяге к одним лишь удовольствиям и увеселениям (правда, Людовик XIV, намеренно не пускавший племянника в сферу государственного управления, сам частично способствовал тому). К чему может прийти королевство с таким правителем, одному Богу было известно. Людовик XIV опасался повторения Фронды.

После король говорил со своими узаконенными сыновьями – герцогом Мэнским и графом Тулузским. За ними последовали принцы крови, которым Людовик сказал всего по нескольку слов.

Понедельник, 26 августа, был апогеем величия, спокойствия, набожности и чувствительности умирающего короля. В течение двух последних дней Людовик XIV говорил только слова любви, призывая к миру и согласию. В понедельник король обедал в постели в присутствии всех тех, кто имел к нему вход. А когда стол убрали, велел всем подойти ближе.

– Господа, – обратился монарх к придворным, – я доволен вашей службой; вы служили мне верно и с большим желанием мне угодить. Я очень сожалею, что недостаточно, как мне думается, вознаградил вас за это, но обстоятельства последнего времени мне не позволили это сделать. Мне жаль расставаться с вами. Служите моему наследнику с таким же рвением, с каким вы служили мне; это пятилетний ребёнок, который может встретить немало препятствий, ибо мне пришлось их преодолеть множество, как мне помнится, в мои молодые годы. Я ухожу, но государство будет жить всегда; будьте верны ему, и пусть ваш пример будет примером для всех остальных моих подданных. Будьте едины и живите в согласии, в этом залог единства и силы государства; и следуйте приказам, которые будет отдавать вам мой племянник. Он будет управлять королевством; надеюсь, что он это будет делать хорошо. Надеюсь также, что вы будете выполнять свой долг и будете иногда вспоминать обо мне.

В этих словах проскальзывает некая неуверенность в будущем регентском правлении, раскрывается основа основ королевского правления. Людовик XIV имел в виду, что королевская служба – это не только усердие и верность, но и привязанность и любовь. Присутствующие «со слезами на глазах», с пониманием слушали обращение своего государя.

Филипп II Орлеанский.

После король попросил привести к его постели своего будущего преемника. И в присутствии мадам де Ментенон и некоторых придворных сказал ему:

– Моё дорогое дитя, вы станете великим королем, но счастье ваше будет зависеть от того, как вы будете повиноваться воле Господа, и как вы будете стараться облегчить участь ваших подданных. Для этого нужно, чтобы вы избегали как могли войну: войны – это разорение народов. Не следуйте моим плохим примерам; я часто начинал войны слишком легкомысленно и продолжал их вести из тщеславия. Не подражайте мне и будьте миролюбивым королём, и пусть облегчение участи ваших подданных будет вашей главной заботой.

За этим последовал совет слушаться отца Ле Телье и мадам де Вантадур:

– И никогда не забывай о том, чем ты обязан герцогине Вантадур. Сударыня, – продолжил он, обращаясь к гувернантке, – позвольте мне поцеловать принца.

В какой-то мере эта исповедь была подсказана духовником, который несколько превысил свои полномочия. Король признался в грехах, в которых он не повинен. Войны в царствование Людовика XIV были абсолютно законными (исключением может быть лишь Голландская кампания). В их продолжительности зачастую стоит винить врагов короля Франции, а не его самого. Он, напротив, всегда жаждал мира и хватался за любую возможность, чтобы сесть за стол переговоров. В этих его словах читается величие христианского стремления к добровольному самоуничижению.

В среду, 28 августа, после своего пробуждения король простился со своей верной подругой, мадам де Ментенон.

– Милостивая государыня, – сказал король, – меня утешает в смерти только то, что мы скоро опять соединимся.

Когда Ментенон уходила, король обратил внимание на двух молодых лакеев, которые, стоя у его постели, плакали.

– О чём вы плачете? – спросил Людовик XIV. – Разве вы думали, что я бессмертен? Что касается меня, то я никогда так не думал, и вы должны были, при моей старости, давно приготовиться к тому, чтобы меня лишиться.

На следующий день королю сделалось лучше. Он даже съел два бисквита и выпил немного столового вина. В этот день Сен-Симон посетил герцога Орлеанского и нашёл его дворец совершенно пустым: все были у короля.

На другой день, 30 августа, Людовик сделался слабее прежнего. Мадам де Ментенон, видя, что Его Величество уже начал терять рассудок, пошла в свои апартаменты. За ней устремился начальник королевских телохранителей де Кавуа. Он взял её бумаги, сказав, что выполняет приказ герцога Орлеанского. Людовик XIV ещё не испустил последний вздох, а власть уже перешла в руки будущего регента.

– Если вы желаете идти к королю, то имеете на это полную свободу; если же вы этого не желаете, то мне приказано проводить вас в Сен-Сир, – добавил офицер.

Мадам де Ментенон, ничего не сказав в ответ, приказала раздать свою мебель прислуге и покинула Версаль, так и не дождавшись смерти своего второго мужа.
Следующий день, 31 августа, был ужасен. Король только изредка, и то на короткое время, приходил в себя. Заражение крови, дойдя до колена, охватило бедро. Около одиннадцати часов Людовику XIV сделалось так плохо, что над ним уже начали петь отходные молитвы. Это напоминание о близкой смерти привело монарха в себя, и он присоединил свой голос к хору. По окончании молитв король сказал кардиналу де Рогану:

– Это последняя молитва Церкви.

Потом он много раз повторял слова:

– Nunc et in Hora mortis (Пришла пора умирать).

Наконец вскрикнул в последнем порыве:

– Боже! В помощь мою вонми, и помощи ми потщися.

Это были его последние слова. Сказав их, Людовик XIV лишился чувств. Всю ночь он провёл в предсмертных мучениях, которые кончились в воскресенье, 1 сентября 1715 года, в четверть девятого утра, за четыре дня до полных семидесяти семи лет и на семьдесят втором году царствования.

Людовик XV.

«Он отдал Богу душу, – написал маркиз де Данжо, – без малейшего усилия, как свеча, которая погасает».

Тело Людовика XIV было вскрыто его лейб-хирургом Марешалем. Найдя все части королевского тела целыми и здоровыми, он сказал, что без этой гангрены, сразившей короля, он не знает, от какой бы болезни мог умереть король. У Людовика не было ни одного повреждённого органа. У него нашли ёмкость желудка и кишок вдвое больше, нежели у других людей. Этим объясняется то, что у него всегда был отменный аппетит и что после самого обильного употребления пищи он никогда не болел.

Внутренности Людовика XIV отправили в собор Парижской Богоматери, сердце – к иезуитам, а тело – в Сен-Дени. Не было никаких пышных похорон и процессий. Под покровом ночи, когда траурный кортеж с гробом направлялся из Версаля в усыпальницу французских королей, вдоль дороги можно было встретить группы простолюдинов, устроивших радостные гулянья. «Я видел небольшие тенты, стоявшие по дороге в Сен-Дени, там пили, пели, смеялись», – вспоминал молодой Вольтер, ставший свидетелем этих нелицеприятных сцен. Увидев непристойную радость неблагодарных французов, один из придворных, провожавших короля в последний путь, не смог скрыть своего возмущения. Он открыл окно кареты и презрительно бросил разгулявшейся черни: «Квакайте, жабы, теперь, когда Солнце зашло».