ТРАГИЧНЫЙ ФИНАЛ

Рука Господа опустилась на нас.
Маршал де Тессе
Его печаль так сильна, что она умилостивила бы даже каменное сердце.
Мадам Елизавета-Шарлотта
 

В то время как положение на фронтах выправлялось, что позволяло старому королю надеяться на счастливую старость и спокойную смерть, его постигли другие несчастья.

Его Высочество дофин, единственный наследный сын Людовика XIV, умер 14 апреля 1711 года; герцогиня Бургундская, жена старшего внука – 12 февраля 1712 года; сам герцог Бургундский, сделавшийся дофином, отдал Богу душу 18-го числа того же месяца 1712 года. А спустя ещё три недели за ними в могилу последовал их старший сын герцог Бретонский. И от древней линии остался один лишь герцог Анжуйский. Слабый двухлетний мальчик. В его звезду тогда мало кто верил. И даже Данжо, обычно трепетно относившийся к Королевскому дому, забыл записать в своём журнале день рождения того, кто через пять лет вступит на престол Франции под именем Людовика XV (1710—1774, король Франции с 1715 года).

В 1711 году дофину уже исполнилось пятьдесят лет. На другой день праздника Пасхи Монсеньор, едучи в Медон, встретил в Шавиле священника, который направлялся к больному со Святыми Дарами. Дофин велел остановить карету, вышел из неё и встал на колени. С ним была герцогиня Бургундская. Она тут же последовала примеру свёкра. Когда священник проходил мимо, принц поинтересовался, чем болен умирающий.

– Оспой, – ответил тот.

Великий дофин в 1688 году.

Дофин уже болел оспой, будучи младенцем, тем не менее, он всегда её боялся. Поэтому ответ священника и произвёл на него неприятное впечатление. В тот же вечер, разговаривая со своим врачом, он сказал:

– Неудивительно, если я через несколько дней захвораю оспой.

На следующий день, 11 апреля, дофин встал в свой обыкновенный час. Поутру он хотел отправиться на травлю волков, но, одеваясь, внезапно почувствовал слабость и упал на стул. Королевский врач тотчас заставил принца вернуться в постель, и как только тот лёг, у него обнаружилась лихорадка. Через час об этом доложили королю. Сначала Людовик XIV не придал этому большого значения, посчитав болезнь сына неопасной. Однако герцог и герцогиня Бургундские, которые были у дофина всё это время, считали иначе. Они оставили Его Высочество только для ужина, когда прибыл король. От них он узнал об истинном состоянии своего сына.

Утром следующего дня Людовик XIV послал нарочного в Медон. Но как только приказание было отдано, из Медона прибыл гонец, который сообщил о том, что Монсеньор в большой опасности. Король тотчас объявил, что едет навестить сына и останется при нём, пока болезнь не отступит, какова бы она ни была. В то же время он предусмотрительно запретил следовать за собой всем тем, у кого ещё не было оспы. В особенности детям.

У дофина показалась на теле сыпь, ему немного полегчало. В дни, проведённые в Медоне, король продолжал работать с Советом и министрами. Он виделся с сыном поутру и вечером, иногда и после обеда. И всегда старался уверить его в скором выздоровлении.

Когда дофин стал поправляться, парижские торговки пришли выразить ему своё сочувствие (парижане любили Монсеньора). В благодарность за такую привязанность принц пожелал видеть их и велел впустить в свою комнату, от чего энтузиазм женщин дошёл до такой степени, что они бросились к постели больного, чтобы хоть сквозь одеяло целовать ему ноги. Потом они удалились с намерением отслужить благодарственный молебен, чтобы обрадовать парижан выздоровлением любимого принца. Однако 14 апреля Монсеньору стало хуже; лицо у него распухло, лихорадка усилилась и сопровождалась бредом. Принцесса де Конти (1666—1739) приехала навестить больного, но он её не узнал.

Около четырёх часов пополудни состояние принца сделалось настолько безнадежным, что врач короля Буден предложил своему коллеге Фагону (1638—1718, первый врач короля с 1693 года) послать в Париж за несколькими госпитальными медиками, которые гораздо чаще сталкивались с этой болезнью, нежели придворные медики. Но Фагон отказался и даже запретил уведомлять короля о возобновлении болезни. Опасался, что это известие помешает королевскому ужину.

Людовик XIV со своими наследниками.

Когда король встал из-за стола, ему доложили о королевском враче. Разволновавшийся Фагон вошёл и сказал:

– Ваше Величество, нет более никакой надежды – Его Высочество умирает!

Старый король поспешил в покои сына. У дверей его встретила принцесса Конти, которая загородила дорогу. Она сказала, что теперь ему надо думать только о самом себе. Людовик XIV, сражённый этим жестоким ударом судьбы, упал на канапе у дверей. И как бы он ни был слаб, постоянно спрашивал у каждого выходящего из спальни Его Высочества о его состоянии. Вскоре пришла мадам де Ментенон. Она постаралась увести короля с собой, но тот отказался, сказав, что не встанет с этого места, пока его сын жив. На протяжении часа, пока продолжалась борьба со смертью, король оставался у дверей. Наконец Фагон вышёл и объявил, что дофин скончался. Это произошло около одиннадцати часов вечера.

Как вспоминает маркиз де Сурш, «король тут же приказал закладывать кареты (он не боялся заразиться, пока пытался спасти своего сына, теперь же он подаёт пример для принятия некоторых предосторожностей), он уезжает из Медона в половине двенадцатого и направляется в Марли». Вслед за королём из Медона стали уезжать и придворные, находившиеся в замке. Они садились в кареты, стоявшие у ворот, не спрашивая, кому эти кареты принадлежат. В одно мгновение резиденция Монсеньора опустела.

«Недалеко от Версаля, – продолжал де Сурш, – он (король.— М.С.) повстречался с каретой герцогини Бургундской, которая ехала ему навстречу с несколькими дамами. Король остановился, чтобы сообщить ей эту печальную новость, и сразу отъехал. Приехав в Марли, он смог лечь в постель только через три часа после того, как приехал; его боль была так велика, что он не мог избавиться от сильнейших приступов удушья».

Через два дня после описываемых событий Мадам Елизавета-Шарлотта записала, что «видела короля вчера в одиннадцать часов, его печаль так сильна, что она умилостивила бы даже каменное сердце; однако он не досадовал, со всеми разговаривал и отдавал приказы с большой твёрдостью в голосе, но всякий раз его глаза наполнялись слезами, и он едва сдерживал рыдание. Я страшно боюсь, как бы он сам не заболел, так как у него очень плохой вид».

После смерти Монсеньора титул дофина перешёл к его старшему сыну Людовику Французскому, герцогу Бургундскому (1682—1712).

В феврале 1712 года, через несколько месяцев после смерти Монсеньора, при странных обстоятельствах умерла молодая жена нового дофина, Мария-Аделаида Савойская, герцогиня Бургундская (1685—1712). Несколько дней герцогиню лихорадило. Принцесса не могла уснуть. Врачи не отходили от неё ни на шаг. Никакие средства, даже опиум и кровопускания, не помогали. 11 февраля ей сделалось так плохо, что врачи сказали ей о необходимости причаститься Святых Тайн, что её сильно напугало. Герцога Бургундского увели от постели умирающей жены насильно: он сам уже был болен от беспокойства. Предсмертные страдания дофины происходили над комнатой её мужа; но когда ей стало ещё хуже, то его уговорили оставить свои апартаменты. Это было 12 февраля в семь часов поутру. Обессиленный принц рухнул на стул и приказал снести себя в карету. Он уехал в Марли. В дороге принц был почти без чувств.

Свадьба герцога Бургундского в 1697 году.

Уговаривать пришлось и короля, сильно привязанного к герцогине Бургундской: чтобы он вышел из комнаты. Не успел Его Величество дойти до галереи, как дофина испустила последний вздох. У входа на большую лестницу король сел в карету вместе с мадам де Ментенон. Приехав в Марли, они не решились даже зайти к дофину.

Спустя немного времени Людовик XIV навестил внука. Взглянув на него, король ужаснулся, заметив в его взоре какую-то принужденность и свирепость. Всё лицо дофина было испещрено пятнами, скорее синими, нежели красными. Король велел позвать медиков. Те, прослушав пульс принца и найдя его нехорошим, посоветовали ему лечь в постель.

На другой день беспокойство насчёт дофина усилилось. Он сам говорил с Буденом о болезни, от которой не думал поправиться. Со дня на день Его Высочеству делалось всё хуже и хуже. В среду, 17 февраля, боль во всём теле дофина сделалась невыносимой. По словам больного, ему казалось, будто всё внутри него горит. Этим вечером дофин просил у деда позволения причаститься. Людовик XIV дал согласие. Утром 18 февраля герцога Бургундского причастили. Спустя час он умер, не достигнув тридцати лет.

С его смертью титул наследника престола перешёл к старшему из его сыновей, Людовику Французскому, герцогу Бретонскому (1707—1712). Но этот титул приносил с собой несчастье. В воскресенье 6 марта оба сына герцога Бургундского, новый дофин и его брат, герцог Анжуйский, заболели. Король, чувствовавший, что злой рок тяготеет над его домом, приказал их немедленно крестить, обоих назвали Людовиками. Старшему принцу исполнилось пять лет, младшему не было и трёх. 8 марта герцог Бретонский умер. На одной и той же погребальной колеснице в Сен-Дени отвезли тела матери, отца и сына.
Герцог Анжуйский, сделавшийся впоследствии королём Людовиком XV, ещё питался грудью. Гувернантка маленького принца, старая герцогиня де Вантадур (1651—1744), взяла его на своё попечение и оградила от придворных медиков. Она не позволила пускать мальчику кровь и давать какое-либо лекарство. Так как о смертях герцога и герцогини Бургундских ходили зловещие слухи, то герцогиня де Вантадур послала просить у графини де Верю противоядие, которое она получила от принцессы Савойской и которое якобы спасло её саму. Этому противоядию, которое нянька давала маленькому дофину, и приписывают сохранение жизни будущего Людовика Возлюбленного. В апреле 1713 года маршал де Тессе (1648—1725) писал принцессе Дезюрсен (ум. 1722): «Наш дорогой маленький наследник, единственный потомок чистых королевских кровей, растёт, и мы надеемся, что Господь нам его сохранит».

Мария Аделаида Савойская, герцогиня Бургундская в 1704 году.

Узнав о смерти герцога Бретонского, король обратился к Шарлю Французскому, герцогу Беррийскому (1686—1714), своему третьему внуку, и, нежно поцеловав его, сказал:

– Увы, сын мой, теперь ты один остался у меня!

Но и этой последней опоры, на которую рассчитывал Людовик XIV, он тоже вскоре лишился. Весной 1714 года герцог Беррийский получил травму во время охоты. Он сильно ударился о луку седла, и 4 мая того же года в четыре часа утра после четырёхдневной болезни младший внук короля Франции умер на двадцать восьмом году жизни, не оставив наследника. «Он умер, – писал маркиз де Данжо, – продемонстрировав большую стойкость и религиозность». Если верить воспоминаниям современников, это был красивейший и любезнейший из трёх сыновей Монсеньора.

Говорят, что с возрастом люди становятся эгоистичнее и уход из жизни молодых втайне утешает стариков, но это суждение не подходит для Людовика XIV. Он был очень чувствительным человеком, заботливым отцом и дедом, горячо любящим своё семейство. Подобная череда трауров была слишком жестоким испытанием для любой обычной семьи, что говорить про королевский дом.

Людовик де Бурбон, герцог Бургундский.

Но и в этой трагичной ситуации король Франции не забыл о своём монаршем уделе. Важно было не переступить грань. Если государь долго оплакивает своё горе, его непременно обвинят в том, что он забыл о несчастиях своего королевства. А если он продолжает исполнять свои королевские обязанности, стараясь не терять времени, не смешивая дела семейные с делами государственными, взяв себя в руки и сохраняя хладнокровие, тогда его обвинят в бесчувственности и бесчеловечности. В этом и бремя, и величие «ремесла» наследного монарха.

Людовик XIV чувствовал приближение смерти, и знал, что ему надо позаботиться о будущем королевства, особенно в свете последних событий. И поскольку Филипп V Испанский отказался от французского трона, отныне у короля остался лишь один законный наследник – его правнук, маленький герцог Анжуйский, которому только исполнилось четыре года, и у которого вдобавок было хрупкое здоровье. «Вот всё, что осталось у меня от всей моей семьи», – плача, говорил опечаленный король.

Если бы умер ещё и этот мальчик, то французский трон перешёл бы к Филиппу II Орлеанскому (1674—1723), племяннику короля, которому и так предназначалась роль регента до совершеннолетия нового короля. Находясь под влиянием госпожи де Ментенон и герцога Мэнского, уставший Людовик XIV был не склонен доверять своему племяннику, которого, несмотря на его ранг принца крови, Франсуа де Фенелон, епископ Камбрэ (1651—1715) обвинял в злодействе, а молва упорно нарекала отравителем. (Ещё бы это было не так, ведь со смертью герцога Бургундского, своего воспитанника, Фенелон потерял единственную возможность вернуться из опалы и возвыситься). Не отважится ли он лишить жизни и маленького короля, шептались за спиной герцога Орлеанского придворные.

Предусматривая такую возможность, 21 мая 1714 года, Людовик XIV узаконил ранг своих двух внебрачных детей от маркизы де Монтеспан, герцога Мэнского и графа Тулузского, определив его как следующий после ранга принца крови, и дал эту привилегию детям герцога Мэнского. Но и этого было недостаточно. В июле в эдикте Марли король оговорил, что в случае пресечения его законного рода трон могут занять узаконенные принцы.

Шарль де Бурбон, герцог Беррийский.

Подобное решение шло в разрез с основными законами королевства. Правитель мог иметь принца крови лишь от королевы! «Если королевский род угаснет, то только нации будет позволено остановить свой выбор на новой династии. Корона не является собственностью короля, он лишь её узуфруктуарий, и он не вправе изменить основной закон наследования». В беседах с глазу на глаз герцог де Сен-Симон и клан герцогов и пэров изливали своё возмущение, но выказать неудовольствие публично никто не решался. Парижский парламент зарегистрировал этот эдикт: Людовик XIV столь умело перемешал своих внебрачных и законных детей, что, в конце концов, смирилась даже Мадам Елизавета-Шарлотта, мать будущего регента.

Тем не менее принятые Людовиком XIV меры не решили вопроса о регентстве. 2 августа 1714 года король по настоятельной просьбе герцога Мэнского и госпожи де Ментенон составил тайное завещание, в котором он ограничил власть своего племянника. Для этого король создал Совет регентства, в который должны были войти сам регент, герцог де Бурбон, герцог Мэнский, граф Тулузский, канцлер, глава финансового совета, маршалы Вильруа, Виллар, д’Юкселль, Таллар и д’Аркур, четыре государственных секретаря и генеральный контролёр финансов. Все решения Совета должны были приниматься большинством голосов. Герцог Орлеанский, назначенный главой Совета, не имел права решать что-либо в одиночку. Герцогу Мэнскому была доверена охрана и опека будущего Людовика XV, в его власти также оказывается военная свита короля.

26 августа король вручил это завещание первому президенту Парижского парламента, графу де Мему (1640—1709) и генеральному прокурору д’Агессо (1668—1751). Однако Людовик XIV, будучи проницательным человеком, уже тогда сомневался в том, что оно будет исполнено. Он хорошо помнил, как Анна Австрийская и Мазарини поступили с завещанием его отца: «Они его хотели, мне надоели, не давали покоя, что бы я ни говорил. Ладно! Отныне я купил право на свой отдых». Так старый король прокомментировал свой шаг. Уже прошли те времена, когда всемогущий монарх навязывал всем свою волю! Постаревший, теряющий силы король вынужден был подчиниться настоятельным требованиям своего близкого окружения.

Людовик XV.

Завещание Людовика XIV положили в нишу, выбитую в одной из больших опор Версальского дворца, – впоследствии её будут защищать железная дверь и решётка с тремя замками. Позднее Людовик сделал к нему две приписки: первая касалась назначения маршала де Вильруа воспитателем будущего короля, когда тому исполнится семь лет, а вторая оговаривала назначения на должности королевского наставника и исповедника – эти обязанности король поручил Андре-Эркюлю де Флёри (1653—1743) и преподобному отцу Мишелю Ле Телье (1643—1719).

Тайное завещание, без сомнения, является серьёзной ошибкой Людовика XIV, который под предлогом избавления королевского наследника от опеки своего племянника делал власть в период регентства непрочной и недолговечной. Разумеется, как только король умер, Филипп Орлеанский тут же восстановил свои полномочия, в том числе и командование войсками. Но какой ценой это было сделано! Он, как и Анна Австрийская в 1643 году, вынужден был вернуть Парижскому парламенту права ремонстрации, что послужило причиной ослабления власти короля в последующем.