ВОЙНА

Людовик XIV, король Франции, посвящает свою жизнь тому,
чтобы превратить своё доброе имя в великое.
Джонатан Свифт
Военное искусство есть умение нанести неприятелю решительное
поражение с лёгким трудом и малой кровью.
Пётр I
Когда водили в бой с таким искусством рати?
И штурмом, как мы, умели брать?
Случалось ли быстрей победы колеснице
Наверх величия и славы вознестись?
Шарль Перро

   Другим, не менее важным, направлением политического курса Людовика XIV была внешняя политика, вопросы которой зачастую решались оружием и на поле боя. Вопросы войны и мира всегда лучше, чем что-либо другое позволяют увидеть то, как правитель понимал свою роль «лоцмана государства».
   Расин писал:

Так Солнце вслед зори, сияя, выплывает;
Сей светоч Запада, счастливых дней залог,
Своей красою затмевает
Светило вечно, что людям шлёт Восток.
О да, мне ведомо геройство
И дух высокий короля;
За Францию спокоен я
В годину смут и беспокойства.
Я знаю, короля опасности влекут,
И по сердцу ему нелёгкий бранный труд,
Победной юности восторг и наслажденье;
Немало славных дел уже свершил герой –
За меньший подвиг, без сомненья,
Даруют небеса бессмертие порой.

   Людовик XIV, лежа на смертном одре, сказал своему пятилетнему правнуку, будущему Людовику XV: «Я часто начинал войну по большему легкомыслию и вёл её из тщеславия». Типично исповедь века Барокко, когда благочестие частенько подталкивало людей к преувеличению своих грехов.
   Людовика XIV и по сей день продолжают упрекать в том, что его войны действительно были слишком затянутыми и кровопролитными. Те, кто это делают, не понимают, что местоимение «его» здесь не совсем к месту, ибо военные конфликты не могли зависеть только от одной Франции и желаний её монарха.
   Историк Ф. Боссан назвал Людовика XIV королём-артистом, однако его также можно назвать и королём-режиссёром. Людовик сумел срежиссировать не только жизнь своего двора (он распределил роли и создал грандиозную декорацию), свой собственный быт, но и свои войны. А таковыми можно считать лишь первые две кампании – Деволюционную войну (1667—1668) и войну с Голландией (1672—1678). Они, по мнению короля, и должны были поднять престиж Франции в Европе.
   Обе эти войны удались Людовику на славу, как он и планировал, что и говорит о нём, как о великом режиссёре. Обе кампании были достаточно коротковременными и победоносными. Людовик, не любивший сражения в открытом поле, сумел превратить осады крепостей в настоящие спектакли, участниками которых были армии, а зрителями – придворные, восхищавшиеся Звездой своего монарха, и художники, спешившие запечатлеть это на своих полотнах. Даже Наполеону – этому богу войны – удались далеко не все кампании. Что до остальных войн времён Людовика XIV, с Аугсбургской лигой (1688—1697) и за Испанское наследство (1701—1714), то они уже были навязаны Франции извне. В этом случае королевству Людовика XIV пришлось встать в оборону и противостоять практически всей Европе. Но и здесь гений короля не подвёл. Несмотря на страшные потери и крупные поражения, он, как самый настоящий колосс, сумел выстоять, а вместе с ним выстояла и Франция.


Портрет Людовика XIV в доспехе. 1660-е годы.

   Шесть лет длилась война с Голландией, девять – против Аугсбургской лиги, тринадцать – за Испанское наследство. В целом из 54 лет личного правления Людовика XIV 33 года не смолкали пушки. До начала самостоятельного правления Людовика XIV, с 1635 до 1661 год, оба кардинала вели или поддерживали войны в течение 24 лет. Причём нередко предшественники Людовика XIV начинали и продолжали «свои» войны в условиях гораздо более неблагоприятных: при большей шаткости внутреннего положения, в королевстве, наводнённом иностранными войсками или ненадёжно защищённом от иностранного вторжения.
   Свою страсть к утехам Марса Людовик XIV старался приводить в соответствии с соображениями престижа и, главное, государственным интересом. «Раньше во Франции были довольны Вестфальским миром, теперь король отказался от великих обязательств, – писал Лейбниц. – Новая французская политика ничего так не боится, как формулы: "Наихристианнейший король обязуется"».
   «"Король ни к чему не должен обязываться", – эта формула также неприятна европейским дипломатам, как освящённая вода черту», – пишет Ф. Блюш. Ведь объявили французские послы во Франкфурте, что Мюнстерский мир не имеет более значения, а Нимвегенский – есть великое благодеяния, оказанное французским монархом покорённым им странам. Получается, что король Франции может объяснить значения оказанных им благодеяний как ему будет угодно.
   В своих «Мемуарах» Людовик XIV писал, что короли «должны открыто отдавать отчёт во всех своих действиях перед Временем и Всевышним и в то же время не правомочны отчитываться перед кем бы то ни было из смертных, чтобы не нанести ущерба своим основным интересам и не выдать тайны побудительных причин своих действий». Так король отказал своим современникам, да и нам – людям будущего – в откровении.
   В 1667 году, незадолго до первой кампании Людовика XIV, все говорили только о славе короля; в Великий век никому в голову не приходило отделять славу наследного правителя от славы государства. Величие и слава являлись для Людовика не предметом личного тщеславия, а государственным идеалом. Именно они порождали в нём, как в правителе, и другие добродетели: воинское и гражданское мужество, чувство справедливости.

Он рвётся к недругу – и тот трепещет в страхе.
Он молнии быстрей.
Он города берёт, пред ним лежат во прахе
Руины крепостей.

   Вопрос об испанском наследстве, по мнению историка О. Минье, задавал внешнеполитический курс Франции (можно сказать, что и всей Европы) в течение всего правления Людовика XIV. Однако Ф. Блюш убеждён, что принять такую точку зрения, означало бы приписать Людовику XIV простоту суждения и упрямство, которое присуще идеологам, но абсолютно чуждо прагматикам. В сентябре 1665 года, когда в Европе стало известно, что Филипп IV Испанский оставил после своей смерти хилого четырёхлетнего наследника, Карла II (1661—1700, король Испании с 1665 года), ни один государственный муж не мог представить, что восхождение этого ребёнка на мадридский престол будет держать мир в напряжении до конца XVII века.
    В течение нескольких недель, которые последовали за кончиной короля Филиппа, канцелярии всех европейских дворов очень интересовались здоровьем инфанта дона Карлоса, ставшего Карлом II, и тщательно изучали пункты испанского завещания. Филипп IV поручил регентство своей супруге, а наследство полностью оставил малолетнему Карлу. Также король документально подтвердил устранение Марии-Терезы, жены Людовика XIV, основываясь на договоре 1659 года. В случае пресечения мужской линии все права должны были перейти Маргарите-Терезе Испанской (1651—1673), младшей дочери короля и невесте императора Священной Римской империи Леопольда I (1640—1705, император с 1658 года).


Луи II де Бурбон, принц де Конде. Бюст.

   Французская дипломатия вынуждена была действовать, принимая во внимание эти неблагоприятные моменты. Но Людовик XIV выгодно использовал международное положение, в частности отвлекающий момент, каким явилась война между англичанами и голландцами (июнь 1665 – июль 1667 года). Кстати, в окружении короля Людовика и маршала де Тюренна прилагались усилия, чтобы восстановить права Марии-Терезы. Первым аргументом (подарком, припасённым кардиналом Мазарини) была ссылка на невыполнение пункта договора 1659 года о компенсации: 500 000 экю, обещанные королём Испании в приданое, не были выплачены (уже тогда Испания переживала сильнейший экономический кризис, о чём кардинал был прекрасно осведомлён). Если пункт, касающийся приданого, так и не выполнился, то почему должны выполняться пункты, касающиеся отказа инфанты от наследства? Если пункты об отказе от наследства в силе, то тогда следует возместить отсутствие золотых экю территориальными компенсациями.
    Вторым аргументом стала ссылка на право передачи наследства по старшинству, которое действовало в Испании. Следуя этому обычаю, Мария-Тереза, королева Франции, дочь Филиппа IV от первого брака, должна была получить в Брабанте (также в соседних провинциях) право на полное наследство, исключая Карла II, ребёнка от второго брака. В «Трактате о правах Наихристианнейшей королевы на разные государства Испанской монархии» было написано, что Людовик XIV «как король считает себя обязанным не допустить такую несправедливость; как супруг он хочет противодействовать этой узурпации; как отец он считает своим долгом обеспечить целостность достояния своему сыну».
Ссылаясь на право преимущества по старшинству, Франция отстаивала своё право «в Нидерландах от лица королевы» на четырнадцать провинций или большие вотчины: на Антверпен, имперскую Фландрию (Алст), Мехепен, герцогство Лимбургское, Верхний Гелдерн, герцогство Брабантское, на остаток провинции Артуа, Камбрези, графство Эно, Намюруа, графство Рош-ан-Арден, Арлонский маркизат, солидную часть Люксембурга и, наконец, на порядочный кусок графства Бургундского. Права королевы в данном случае были лишь предлогом. Стремление к славе, а для людей Великого века, это слово носило совершенно конкретное значение, очевидно.
    Но самая главная побудительная сила, толкавшая Францию к новому военному конфликту, заключалась в желании Людовика XIV обеспечить надёжную границу королевству, вытекающую из древних традиций, которыми руководствовались прежние правители.
    В начале весны 1667 года Франция предъявила Испании ультиматум, правда, безрезультатно. Вдова Филиппа IV высокопарно отвергла претензии северного соседа. Она не желала ни отчуждать, ни уступать «ни единой деревни, ни единого хутора Нидерландов». Этот типично испанский ответ нисколько не учёл соотношение сил, которое явно благоприятствовало королю Франции.
    В течение многих месяцев Людовик XIV и его министр Кольбер покупали или строили корабли, отливали пушки, создавали вдоль северных границ королевства склады продовольствия, устанавливали артиллерийские парки.
    Часть этих приготовлений делалась французами в открытую, без вызова, с осознанием своей силы. Тюренн провёл в Бретей (Пикардии) осмотр десятитысячной армии. Король не только присутствовал на параде королевских частей и отборных полков, ещё он инспектировал, расспрашивал, награждал или порицал. Людовик принимал участие в маневрах, руководил пробными боями. Бережливый Кольбер сокрушался из-за высокой стоимости парадов, но Людовик и слышать его не хотел. Король чувствовал, что необходимо придать большой блеск новой «школе Марса», которая подчёркивала заслуги военного министра Летелье и его сына Лувуа, который уже тогда во всём помогал отцу. Лучший тому способ – наглядное представление. На подобных смотрах Людовика XIV часто сопровождали его придворные и дамы.


Торжественный въезд Людовика XIV и Марии-Терезы в Аррас. 22 июля 1667 года.

   Развёртывание войск проходило обычно в Гробуа, Муши, Море, Фонтенбло, в окрестностях Конфлана и Коломба, но чаще всего на равнине Уй. Пятого и шестого мая 1666 года королевская кавалерия (гвардейский корпус, жандармы, лёгкая кавалерия), французские и швейцарские гвардейцы дефилировали перед королём, королевой, многочисленными придворными и дамами. Но самые громкие аплодисменты и наивысшее удовлетворение короля вызвало появление пятилетнего Монсеньора во главе своего Дофинского полка. С 8 января 1666 года по 22 апреля 1667 года Людовик XIV посвятил не меньше 22 дней для объезда своих войск.

Деволюционная война

   В мае 1667 года Людовик XIV без объявления войны бросил хорошо обученную пятидесятитысячную армию на штурм Фландрии. Король доверял своим полководцам. Он разделял намерения де Тюренна, открыл для себя де Вобана (1633—1707, маршал Франции с 1703 года).
    Даже на войне Людовик XIV был, прежде всего, королём, а уже потом полководцем: на поле боя он скорее царствовал, чем руководил армией. Королевская ставка была окружена многочисленными пёстрыми шатрами и палатками, в которых расселилась блестящая свита Короля-Солнце. Помимо придворных и дам, за королём устремились и правительственные чиновники. Окружение Людовика XIV и здесь продолжало восхищаться своим повелителем, восхваляя его победы.
    Людовик XIV выехал из Сен-Жермен-ан-Ле 16 мая. С 20 по 24 мая король провёл смотр войск в Амьене в присутствии королевы, новоиспечённой герцогини де Лавальер, которая, правда, уже перестала ему нравиться, и прекрасной Атенаис де Рошешуар, маркизы де Монтеспан. Её звезда уже начала восходить.
    Театр подвигов первой войны Людовика XIV соблюдал три классических правила, взятых из Аристотеля (иначе и быть не могло, ведь «театр» в Великий век был повсюду): единство места (Фландрия), единство действия (всем управлял король) и даже единство времени, ибо осаждённые города и крепости быстро сдавались, не в силах противостоять натиску французов и искусству их инженеров.
    Берг, Верне, Армантьер, Куртре, Беншем, Шарлеруа, Атом, Турне, Дуэ, Ауденаре, Алст… Форты сдавались один за другим, и Людовик XIV собирал их, словно садовник зрелые плоды. Десятого августа король Франции расположился лагерем неподалеку от Лилля с намерением осадить эту столицу Валлонской Фландрии. Этот город, считавшийся одним из самых укреплённых в Нидерландах, продержался всего девять дней.


Людовик XIV при осаде Турне. 21 июня 1667 года.

   В историографии есть мнение, высказываемое с оттенком иронического презрения, что Война за права королевы (1667—1668) была «просто военной прогулкой». Но она таковой не была: причём не только для солдат и офицеров, но и для самого короля. Письма маркиза де Сен-Мориса, датированные 1667 годом, содержат наброски «полевого» портрета короля, такого, каким он был во время похода. Король полностью отдался игре в войну со всеми её трудностями, тяготами и опасностями: «Если надо, он спит на соломе… Он проводит всю ночь на бивуаке и ложиться спать только утром... он отправляется на бивуак каждый день и покидает его лишь с восходом солнца». На военных советах перед началом операции «он очень мягко обращается с подчинёнными… Его армия и его завоевания занимают его полностью… В опасных ситуациях он проявляет большую твёрдость и ведёт себя ровно и спокойно, как на балу… Он рискует собой как из личной храбрости, так и для того, чтобы показать пример своей армии. В конце августа, во время осады Лилля, он каждую ночь и часть дня проводит верхом под огнём пушек вражеской крепости, бывает на всех бивуаках, появляется на батареях, но никогда не спускается в траншеи, потому что его офицеры категорически возражают против этого; а однажды, узнав, что они подставляют себя под обстрел, он говорит им: "Раз вы хотите, чтобы я берёг себя ради вас, я тоже хочу, чтобы вы берегли себя ради меня" ».
    О храбрости Людовика XIV говорили уже во время его первых кампаний, когда он был ещё подростком. В 1655 году 17-летний Людовик провёл на фронте во Фландрии всю кампанию и рисковал собой, что внушало постоянное беспокойство Анне Австрийской. В 1667 году в траншее рядом с королём был убит паж, и какой-то солдат, желая спасти монарха, оттащил его, крикнув: «Прочь отсюда, здесь вам не "мать"!»
1667 год. Фландрия. Людовик XIV, который всё время проводил в седле и почти не спал, похудел, лицо его вытянулось, и манера одеваться изменилась. «Он сильно загорел, осунулся», стал носить одежду из «буйволочной кожи и волосы у него были часто взъерошены». Но одновременно с этим он мог появиться и «очень опрятно одетым». «Он тратил много времени на то, чтобы как следует одеться; кончики его усов завиты кверху, иногда он проводил перед зеркалом по полчаса, чтобы уложить их как следует при помощи воска».
    Уже тогда Европа обеспокоилась явными и быстрыми успехами Франции в Нидерландах. В Бреде Англия и Голландия подписали мирный договор. К этой коалиции присоединилась Швеция. Людовика этот союз не испугал и не остановил. Он продолжил кампанию. Безансон сдался принцу Конде без единого выстрела. За ним Сален. 10 февраля 1668 года король подъехал к Долю, столице провинции Франш-Конте. Город капитулировал через четыре дня, горожане открыли ворота перед королём Франции, который въехал в сопровождении своего кузена Конде и немедленно заказал молебен. Затем последовала не менее успешная осада Гре.


Людовик XIV, Дюра и Тюренн при осаде Дуэ. 4 июля 1667 года. Гобелен.

   Людовик XIV и принц Конде победили без риска, но не без славы. Совершая свои подвиги, они обеспечили Франции основные условия, которые гарантировали возможность защитить «права королевы» при новой дипломатической конъюнктуре, создавшейся после примирения Англии и Голландии.
    Как заметил Ф. Блюш, не овладей Людовик XIV своевременно провинцией Франш-Конте, англо-голландское соглашение могло бы лишить Францию всех её завоеваний 1667 года. А так благодаря своей армии король Франции смог заключить выгодный мир, сыграв роль щедрого победителя, которому были чужды всякие империалистические амбиции. В конце февраля 1668 года голландцы предложили испанцам своё посредничество. Непримиримость, которую испанцы проявили в самом начале конфликта, способствовала сближению Яна де Витта (1625—1672, великий пенсионарий Голландии с 1653 года) с Францией. В Сен-Жермен-ан-Ле Людовик XIV заставил сторонников войны из своего окружения (Лувуа, Тюренна и Конде) разделить точку зрения своих советников-пацифистов (Летелье, Кольбера и Лионна). Пятнадцатого апреля 1668 года были подписаны предварительные условия мира.


Людовик XIV посещает траншеи под Лиллем. Август 1667 года. Гравюра Мориса Лелуара.

   Сам договор был заключён в Ахене 2 мая 1668 года. Король Франции дал согласие на возвращение Карлу II Испанскому провинции Франш-Конте. Но взамен Людовик приобрёл в Нидерландах множество полезных земель: к Морской Фландрии прибавились Берг и Верне. Приобретение Бенша и Шарлеруа обеспечили Королевству лилий передовые позиции в провинции Эно. Но самое главное территориальное приобретение дало присоединение Французской Фландрии. Именно её города, впоследствии укреплённые Вобаном, дали возможность Наихристианнейшему королю выковать знаменитый «железный пояс».

Война с Голландией

   Конфликт Французского королевства с Голландской республикой зрел на протяжении десяти лет. Историки убеждены, что избежать военных действий в этой ситуации было практически невозможно. Как заметил Ф. Блюш, даже если бы у Голландии не было Вильгельма Оранского (1650—1702, штатгальтер Соединённых Провинций с 1672 года, король Англии и Шотландии с 1689 года), войска против Франции обязательно собрал бы кто-то другой.


Портрет Людовика XIV. 1670 год.

   Кстати, для французской стороны причинами к войне послужили вовсе не голландские медали с изображением Солнца и не отказ принца Оранского от предложения жениться на незаконнорождённой дочери Людовика XIV и Луизы де Лавальер, как об этом порой говорят историки. Причины конфликта были более серьёзными: прежде всего, это экономические столкновения двух столь разных и бурно развивающихся стран. Именно они в 1668 году и толкнули финансиста Кольбера, убеждённого сторонника мира, в партию войны.
    Переход Людовика XIV через Рейн 12 июня 1672 года во главе армии, выставленной против Голландии, выглядел не менее рыцарски, чем его победы в предыдущей кампании, со времён которой минуло четыре года. Из этого перехода, как писал Вольтер, современники сделали «одно из величайших событий, которые должны были запечатлеться в памяти людей». Боссюэ охарактеризовал его как «знаменательный подвиг нашего века и всей жизни Людовика Великого». Что было на самом деле?
    Два пехотных полка противника, лишённые артиллерийской поддержки, и пятьсот полностью деморализованных всадников пустились в бегство при приближении двадцатитысячной французской армии, которая, кстати, переправилась на противоположный берег вовсе не вплавь, а вброд, нисколько не обеспокоив речного бога. Но французы (парижане, в частности) предпочли прекрасный и героический миф банальной реальности. По этому факту можно судить о популярности короля и его пропагандистских способностях.


Переход французской армии через Рейн, 12 июня 1672 года. Работы Ван дер Мейлена.

   Если не вызывает сомнение, что доблестный Генрих IV был успешным полководцем и храбрым солдатом и что Людовик XIII любил армию и сражения, то нет никаких оснований считать Людовика XIV «парадным генералом». До самого завершения Голландской войны, которая длилась шесть лет, и особенно в её конце, Людовик XIV проявил себя как незаурядный стратег и тактик. С первых дней войны король Франции привлекал всеобщее внимание и являлся символом духа свой нации. После своего деда и родителя он продолжил традицию, согласно которой король должен был лично руководить армией. Военный историк К. Клаузевиц увидел в этом выигрыш во времени, в также выгодное сочетание политика и военного. Образцовое мужество, с которым Людовик XIV шёл на риск, всегда восхищало его современников и давало дополнительные поводы для восхваления того, в ком воплощалась королевская власть во Франции. Как раз Голландская компания дала множество новых поводов отметить мужество монарха.
    «Он сам идёт в бой, – писал Флешье в 1673 году. – Чтобы обеспечить мир и спокойствие своим народам… Долг ему велит указать своим подданным дорогу чести, познать их доблесть через собственный опыт и вознаградить их за заслуги, свидетелем которых он был сам. Он знает, что присутствие на поле боя монарха вселяет мужество и отвагу в солдат его армии и что тем сильнее и действеннее армия, если солдаты тут же, на поле боя, понимают, что их действия и их сила производят впечатление».
    Вот почему Людовик XIV разделял по мере возможности все тяготы и опасности офицеров, младших офицеров и солдат. Так что позже, когда битвы, в которых они участвовали, изобразят на медалях, эстампах и гобеленах, слава короля впишется в них вполне заслуженно. Да, такое поведение монарха было и репрезентативным актом королевской власти, но уже ни в коей мере не ложь.
    Как и в годы первой кампании в полевых баталиях Людовик XIV не участвовал, поскольку предпочитал им осады крепостей и захват городов. Король сумел превратить осадные кампании в настоящие спектакли, на которые он, как и в годы войны за права королевы приглашал многочисленных зрителей – своих придворных и дам. Они вновь сопровождали Людовика к полям сражений. Присутствие придворных в лагере короля Франции стало ещё одним доказательством могущества монарха, который мог позволить себе не только вести войну, но и путешествовать вместе со своей многотысячной свитой.
    «В 1676 году король снова вернулся во Фландрию… Неожиданно армии короля и принца Оранского сошлись и оказались, не имея укреплённых позиций, друг против друга деревушка Уртебиз. Надо было решить, и притом немедленно, вступать или нет в сражение. Месье ещё не подошёл из-под Бугиена, но и без него армия короля превосходила числом неприятельскую… Армия требовала сражения, и все понимали, что его придётся дать, но их стесняло присутствие короля… Лувуа, прекрасно зная своего повелителя, уже в течение двух часов, как только смекнул, к чему клонится дело, отговаривал от сражения. Маршал д’Юмьер, а также маршал Шенбере согласились с его мнением. Маршал де Лафейад в заключении согласился с ними. Выслушав всех, король вновь собрал мнения, а вернее сказать, голоса присутствующих, прося не повторять обоснования, затем в нескольких словах выразить сожаление, что принуждён покориться столь основательным суждением и пожертвовать своими желаниями ради блага государства, повернул коня, и речи о сражении больше не было».


Виконт де Тюренн. 1665 год.

   Потом король долго жалел о том, что уступил мнению своих генералов. Роль покорителя крепостей, милостиво принимающего ключи у побеждённых, выглядела наиболее соответствующей представлениям о королевском церемониале в военных условиях. Людовик XIV даже следил за тем, чтобы важность взятого города заслуживала чести монаршего присутствия под его стенами.
    От Маастрихта (17 мая 1672 года) до Ипра (13—26 марта 1678 года) – все победы и перемещения короля, все его действия и решения были направлены на осуществление глобальных целей, которые стояли выше земных завоеваний. Здесь и возвышение дворянства, и облагораживание воинства, и поддержание верноподданнических настроений, духа лояльности, укрепление чувства национальной солидарности. И если бы Голландская война, которую историки ставят в упрёк королю, считая пустяком приобретение Сент-Омера, Можеба и Валансьена, и легкомысленно забывая о приобретении Франш-Конте, способствовала лишь укреплению лояльности и патриотизма, только за одно это о ней можно было бы судить менее строго, считает Ф. Блюш.
    После заключения Нимвегенского мира, Париж присвоил Людовику XIV титул Великого, который стал неотделим от его имени на выгравированных надписях, барельефах, монументах, монетах и медалях.
«Заключая Нимвегенский мир, – писал аббат де Шуази, – король Людовик Великий достиг вершины человеческой славы».

О, великий король, твои победы беспримерны!
И в будущем верна ли будет их оценка?
Сказания о древних героях надменны,
Но не найти в них подвигов, с твоими сравнимых.

   Мольер был прав, задавая такой вопрос, ведь некоторые историки до сих пор вменяют Людовику XIV в вину разорительность его войн, обвиняя его в империализме. Особенно об этом говорят по отношению Девятилетней войны.

Война Аугсбургской лиги

   Война, начавшаяся в 1688 году, возникла, по мнению некоторых исследователей, в результате проведения Францией политики «присоединений», которая – и в этом парадокс – была, как раз направлена на то, чтобы предотвратить военный конфликт. После заключения Нимвегенского мира Людовик XIV стал проводить политику мирных аннексий. Экстенсивно интерпретирую статьи Мюнстерского и Нимвегенского договоров, король, его министры и юристы прилагали все усилия к тому, чтобы сосредоточить в своих руках все земли, сеньории и округи, находящиеся на тот момент в отношении сюзеренитета с аннексированными городами и регионами. Так, с 1680 года к Франции были присоединены Эльзас, Страсбург, Касале, Люксембург, Авиньон и Конта-Венссен.
    Поводом для начала военного конфликта послужили события, связанные с Пфальцем (в мае 1685 года умер пфальцский курфюрст Карл II, и Людовик XIV предъявил права на опустевший трон сестры покойного, герцогини Орлеанской), но замысел осуществления Славной революции (1688) на Британских островах, преследовавший восстановление протестантизма во дворце английских королей, предшествовал штурму Филипсбурга, предпринятому французскими войсками. Слишком много предвзятых мнений скрывают её действительную сущность, которая весьма причудлива и парадоксальна, но которая больше, чем любая другая, предвещала страшные военные конфликты XX века, пишет Ф. Блюш.
    Многие исследователи трактуют эту затянувшуюся кампанию опять-таки как следствие империалистической политики, проводимой Людовиком XIV, но тут же сами себе противоречат, называя её «войной Аугсбургской лиги». Лига, образованная в Аугсбурге 9 июля 1686 года императором, королями Швеции и Испании, курфюрстом Баварским, к которой 2 сентября примкнули курфюрст Пфальца и герцог Голштейн-Готторпский, а затем и Виктор-Амадей II Савойский (1666—1732, герцог Савойский в 1675—1730 годах, король Сардинского королевства в 1720—1730 годах), утверждала, что поддерживала перемирие, заключённое в Регенсбурге. Члены этого союза были связаны договорами с Соединенными Провинциями, Англией и Бранденбургом. Подобное подкрепление превращало Аугсбургскую лигу в общеевропейскую, где отсутствовала только Дания. Поэтому невозможно не рассматривать её иначе как военную машину, направленную против Франции.
    Нации, вступившие прямо или косвенно в коалицию, проявили политическую ловкость в том, что говорили только о своём стремлении к миру и к сохранению статус-кво, в то время как Людовик XIV, Круасси (1629—1696, брат Ж.-Б. Кольбера, государственный секретарь по иностранным делам в 1680—1696 годах), Лувуа и Вобан с 1679 года проводили открыто, без лицемерия совершенно противоположную политику, которую даже назвали «агрессивной обороной». Но, как замечает Ф. Блюш, «нельзя смешивать оборону, даже агрессивную, с империализмом».
    «Ни одному королю Франции ещё не доводилось вести войну такого большого масштаба», – писал граф де Бюсси-Рабютен (1618—1693). 26 ноября 1688 года в войну против Франции вступила Голландия, в декабре – Священная Римская империя, в январе 1689 года – Фридрих III Бранденбургский. Опустошение Пфальца французской армией, опечалившее Вторую Мадам, повлекло за собой присоединение к антифранцузской коалиции Баварского курфюрста (4 мая). С середины апреля в войну против Людовика XIV вступила Испания, 17 мая – Англия. К германо-нидерландскому лагерю, по крайней мере, номинально, присоединилась и Швеция. Последними в конфликт вступили войска герцога Савойского (июнь 1690 года).
    Теоретически силы врага превосходили силы Людовика XIV: на суше 220 000 солдат европейских держав воевали против 150 000 французов. Даже если флот короля Франции считался самым многочисленным в мире, он всё равно насчитывал меньше кораблей, чем объединенный флот всех морских держав Европы и Испании. Главной движущей силой войны были финансирующие Вильгельма Оранского амстердамские и лондонские судовладельцы и негоцианты.
    Как и во время Голландской войны, король Франции всегда искал благоприятный случай для начала переговоров и уже летом 1692 года, сразу после блестящей победы, одержанной при Стенкерке, официальные эмиссары Людовика XIV начали прощупывать почву. Этот факт указывает на то, что в отличие от принца Оранского, ярого противника Наихристианнейшего короля, Людовик нисколько не был похож на разжигателя войны.
    Тяготы войны нисколько не уменьшили политическую активность Франции в Европе. Людовик XIV по-прежнему вёл свою пропаганду, раздавал субсидии, поддерживал тайный союз, созданный для нанесения ударов противнику с тылу. Негласный союз с Турцией, союз с венгерскими «недовольными», во главе которых стоял виднейший венгерский политический деятель Имре Текели (1657—1705).
Людовику XIV опять пришлось отправиться на фронт. В 1691 году 53-летний король вёл себя на поле боя столь безрассудно, что его побочный сын герцог Мэнский просил мадам де Ментенон повлиять на царственного супруга: «Он рискует собой как юный безумец, которому нужно утвердить свою репутацию».
    В мае – июне 1692 года Людовик XIV командовал своей армией и одновременно посылал приказы маршалу Люксембургскому, находящемуся на другом фронте. Когда король производил смотр войск, он понимал, что стимулировал воинские добродетели и способствовал укреплению национального чувства офицеров и солдат.


Людовик XIV и Великий дофин на фронте. 1691 год.

    20 мая в Жавре Людовик посетил несколько частей и произвёл смотр, без малейших признаков усталости, всех 46 батальонов и 90 эскадронов своей армии и всех 66 батальонов и 209 эскадронов армии герцога Люксембургского. «Это был, безусловно, самый грандиозный спектакль, – писал один из историографов Людовика XIV Жан Расин, – которого не видел уже много веков». Даже римляне никогда не выстраивали более 50 000 солдат, а перед королем Франции было 120 000 солдат, выстроенных в четыре ряда. Монарху понадобилось восемь часов, чтобы все объехать на коне. Драматург Расин, который не очень хорошо владел искусством верховой езды и был сугубо штатским человеком, не смог преодолеть и трёх четвертей пути. Позже он писал своему коллеге Буало, что «никогда ещё не было такого количества войск... никогда не было более красивого зрелища». «Я так устал, – писал Расин. – Я был так ослеплен блеском шпаг и мушкетов, у меня так шумело в голове от барабанов, труб, литавров, что, по правде говоря, я уже ехал, куда меня вела моя лошадь».
    Когда парадом командовал король, кавалеристы и пехотинцы были уверены, что они его снова увидят почти на передовой линии фронта часто рискующим жизнью. Из Парижа Буало писал своему другу Расину, что ему было очень приятно прочитать его рассказ об осаде Мона (25 марта 1691 года): «Я вам признаюсь, однако, что мне трудно было бы смотреть на то, как король рискует собой. Это плохая привычка, и хотелось бы, чтобы он от неё избавился… Возможно ли, чтобы монарх, который предпринимает столько разумных мер для осады Монса, так мало думал о сохранении собственной жизни?» Монарх же оставался верен этой «скверной привычке»: он превратил её в долг. Если принц Оранский, еретик, узурпатор английского трона (именно так), не боялся подставлять себя под пули, то как потомок Людовика Святого мог избегать подобного риска? 13 июня 1693 года при первом же штурме крепости Намюр – здесь нужно было овладеть редутом и важным оборонительным сооружением «более четырёхсот туазов длиной» – король лично располагал своим полком, отдавая «приказы, находясь на близком расстоянии, меньше мушкетного выстрела, от врага». Но он был не один. С ним был, как писал королевский историограф, его сын – Монсеньор, его брат – Месье и его внебрачный сын – граф Тулузский (1678—1737). Четыре Бурбона, из которых один король и два потенциальных наследника! Можно себе представить, какой урон мог бы нанести королевскому дому Франции один пушечный залп.
    Это был год, когда Людовик XIV в последний раз лично командовал армией. Он навсегда покинул поле битв и впредь наблюдал за ходом военных действий из Версаля. Сен-Симон, ушедший в отставку в возрасте двадцати семи лет, предательски упрекал 55-летнего монарха в этом: «Объезд Короля произвёл не поддающееся описанию впечатление на всех, в том числе и на солдат, и даже на местных жителей. Генералы говорили об этом тихо между собой, а офицеры – открыто и с нескрываемым возмущением. Враги не могли и не хотели скрывать свою радость». С учётом того, что свою первую военную кампанию Людовик провёл в 1650 году, то он ушёл после сорока трёх лет ведения войны.
    Если нельзя упрекнуть Людовика XIV в том, что, достигнув преклонного возраста, он отошёл от командования армией, то он виновен в том, что, дав своей стране, впервые в её истории, самый лучший флот в мире, так неудачно его использовал, в период с 1689 по 1692 год.
    Военно-морской флот – безусловно, весьма престижный инструмент государственной военной машины, но, прежде всего он должен быть основным стратегическим компонентом. Людовик XIV любил свои корабли, но он не очень хорошо разбирался в морском деле. Во время осуществления своих планов кампании на море король передвигал эскадры по карте, как он это делал при организации маршей и контрмаршей сухопутных войск. Монарх ошибался, думая, что вопреки ветрам, приливам и отливам, несмотря на недокомплектованность морского персонала (во многом на это повлияла эмиграция протестантов из страны – ещё одна роковая ошибка Людовика XIV), несмотря на недочёты, допускаемые интендантами, здесь можно было строго придерживаться намеченного расписания.
Советниками Людовика XIV в морской стратегии были его лучшие министры – сын умершего Кольбера Жан-Батист Кольбер, маркиз де Сеньелэ (1651—1690) и Луи Фелипо, граф де Поншартрен (1643—1727). Однако оба они были первоклассными юристами и оффисье, но не адмиралами. Хоть британское адмиралтейство в то время тоже было далеко от совершенства, но зато в Лондоне чиновники морского ведомства тесно сотрудничали с моряками, частенько получая от них дельные советы. Подобные изъян в структуре управления французским флотом стал причиной целого ряда неудач. Самым разгромным поражением французов на воде стало сражение при Ла-Уге в 1692 году.


Взятие Людовиком XIV Мона. Март 1691 года.

   Через полтора месяца после сражения, когда король принял вице-адмирала Средиземноморского флота града де Турвиля (1642—1701), он совершенно правильно оценил ситуацию. Придворные думали, что Людовик XIV сурово отчитает неудачливого флотоводца, и ожидали, что он обратится к нему пренебрежительно, подобно Августу, который сказал Вару: «Отдай мне мои легионы». Король, который некогда упрекал Турвиля за недостаток отваги, не стал бушевать и подавлять адмирала презрительным молчанием. Вместо этого монарх, на протяжении всей жизни не растерявший умение удивлять, сказал:
    – Я очень доволен вами и всем флотом; нас побили, но вы покрыли славой и себя, и всю нацию; нам это стоило нескольких кораблей, но ничего, мы всё восстановим в этом году, и мы наверняка разобьём противника.
    В марте следующего года графу де Турвилю был пожалован маршальский жезл – звание редкое во флоте. И 27 июня 1693 года он полностью оправдал доверие, оказанное его королём, одержав победу при Лагуше.
Уже с 1694 года начали проявляться признаки усталости от войны у всех её участников. Военные операции велись вяло. В Италии и Германии и вовсе наступило полное затишье.
    Четвёртого января 1695 года скончался большой полководец и один из славных маршалов Франции герцог Люксембургский. И король допустил психологическую и тактическую ошибку. Вместо того чтобы доверить командование фландрской армией правнуку Генриха IV Луи-Жозефу де Бурбону, герцогу Вандомскому (1654—1712), он поручил её своему другу детства маршалу Франсуа де Нёвилю, герцогу де Вильруа (1644—1730). Конечно, из Версаля за ним следил военный министр маркиз де Барбезьё (1668—1701), а начальником штаба был назначен надёжный генерал-квартирмейстер маркиз де Пюисегюр (1655—1743). Но даже эти меры предосторожности оказались недостаточными. Вильруа, будучи одним из самых утончённых придворных (в юности он множество раз танцевал на одной балетной сцене с королём) зарекомендовал себя неплохим генерал-лейтенантом, но Людовик напрасно сделал его маршалом в 1693 году. Не обладая способностью выполнять на должном уровне функции главнокомандующего, Вильруа ещё усугубил свои недостатки: легкомысленно шёл на риск, пропускал удобные случаи для действия, поступал необдуманно, подменял недостающий ему авторитет авторитарностью, которая скрывала помощников, маскируя свои слабости, принимая чванливый вид.
    Командование Вильруа началось довольно скверно. Принц Вильгельм Оранский, наконец-то освободившийся от герцога Люксембурга, осмелел и сумел добиться существенного успеха. Первого июня он осадил город Намюр, 4 августа овладел им и через месяц принял капитуляцию крепости.
    Словно обретя второе дыхание, ни император, ни Вильгельм III, ни король Испании не намеревались прекращать борьбу. Череда неудач французов во второй половине кампании показала, что война вопреки желанию Людовика XIV должна продолжиться. Поэтому в ноябре 1695 года король был вынужден создать несколько десятков новых полков.
    Король Франции знал, что ресурсы «великого альянса» были не безграничны и силы его стали ослабевать. Первой начала сдавать Испания, которая уже несколько десятилетий находилась в состоянии тяжелейшего внутреннего кризиса. Герцог Савойский только и думал о заключении сепаратного мира. Виктор-Амадей уже потерял поочерёдно Савойю и Ниццкое графство. 29 августа в Турене Людовик XIV подписал выгодный мирный договор с герцогом Савойским. Туренский мир разозлил императора, вызвал беспокойство у короля Англии, заставил Карла Испанского отказаться от интервенции в Италию. И все тяготы войны легли на Англию и Голландию – страны внутренне разобщённые и тоже немало истерзанные продолжительной кампанией. Людовик прекрасно осознавал, что у морских держав есть основания пойти на уступки. Он передал Вильгельму Оранскому, что в обмен на мир наконец-то признает его «королём Великобритании». Польщённый этим предложением, которое ему было дороже всего на свете, в феврале 1697 года глава Оранского дома стал оказывать сильное давление на голландцев, чуть поменьше на императора, с целью заставить их договориться с французским королём о мирном конгрессе. Конгресс открылся в Рисвике 9 мая.


Конный портрет Людовика XIV, 1692 год. Работы Пьера Миньяра.

   «Благословенный момент примирения наступил; Европа спокойна; ратификация договора, который мои послы заключили недавно с послами императора и империи, завершает установление повсюду столь желанного спокойствия», – писал Людовик XIV 5 января 1698 года архиепископу Парижскому.
    Однако договор 1697 года невысоко оценивается французскими историками. На страницах их трудов после Войны Аугсбургской лиги Франция предстаёт обессиленной, измотанной королевскими амбициями. А Людовика XIV упрекают в том, что он оказался от своих недавних завоеваний и возвратился к условиям Нимвегенского мира после долгой и бесполезной войны. Многие исследователи в этом заметили начало упадка. Однако мы разделяем точку зрения ведущего современного специалиста по Великому веку Ф. Блюша, который считает подобные суждения и выводы несправедливыми. Если бы Рисвикский мир был для Франции более выгодным, если бы де Торси и де Помпонн, по совету короля, не пошли бы на уступки, если бы Франция не возвратила Лотарингию герцогам, то обязательно обсуждались бы «бесстыдные приобретения и проводимая политика присоединений» или мегаломания Людовика XIV, так как монарху труднее было удовлетворить историков будущего, чем управлять, бороться и побеждать.
    В 1697 году было трудно говорить об амбициях стареющего монарха, так как они состояли только в том, чтобы сохранить Страсбург и Турне. Король Франции уже в течение четырёх лет страстно жаждал мирного урегулирования конфликта. Весной 1697 года Э. Флешье писал: «Мы, по-видимому, будем наслаждаться миром, так как король, по религиозному убеждению и величию духа, хочет отдать каждому то, что, как он считает, ему принадлежит. Я не сомневаюсь, что он, желая облегчить судьбу своих народов, пошёл на уступки врагу, в то время как он мог бы измотать его силы. Вот красивый поступок в истории (курсив наш. – М.С.)».
    Некоторые из членов Аугсбургской лиги желали возвратиться к положению Мюнстерского и Пиренейского договоров; но им пришлось удовлетвориться возвратом к положениям Нимвегенского мира. Людовик XIV отдал империи свои плацдармы: Филипсбург, Кёль и Бризах. Он отказался от тех присоединений, которые не относились к территории Эльзаса, как Трит или Монбельяр. Возвратив Лотарингию её законному владельцу, король Франции сохранил за собой форты Лонгви и Саарлуи. Плюс к этому – право прохода для своих войск. Соединенные Провинции, удовлетворившись возвращением к таможенному тарифу 1664 года, отдали Пондишери.
    Щадя права короля Франции или его потомков, претендующих на наследство Карла II Испанского, полномочные представители Людовика XIV обращались с Испанией чрезвычайно мягко: произошёл лишь обмен оккупированными крепостями.
    Людовик XIV сделал уступки, но баланс 1697 года остался положительным для Франции. Заключённые договоры в итоге разъединили коалицию, разорвав её на части. Они открыли Франции путь к наследованию испанского престола. Впереди Францию ожидало новое испытание – долгая тринадцатилетняя Война за испанское наследство.